Владимир Лазовик – Лето взаймы (страница 4)

Она улыбнулась ему открыто, и в этой улыбке было все: и ее ум, и ее доброта, и их общая тайна. Лешка улыбнулся в ответ. Ему вдруг стало невероятно легко. Оказывается, с ним все было в порядке. И с ней – тоже. Они были просто правильными подростками, с правильной, еще не до конца выросшей префронтальной корой. И это было еще одним, очень важным открытием этого дня. Он с новой силой налег на шест, направляя их «Ковчег» к берегу, где их ждал обычный мир. Но они возвращались в него уже совсем другими.

– Знаешь, о чем я подумала? – вдруг сказала Алиса, нарушая вечернюю тишину. Лешка как раз затягивал последний узел и, не разгибаясь, повернул к ней голову. – Мы с тобой знакомы… сколько? С пятого класса?

– Угу, – промычал Лешка, сосредоточенно дергая за бечевку. – Почти три года.

– Почти три года, – согласилась Алиса с легкой улыбкой. – Я пришла в сентябре, а сейчас почти конец июня… Да, почти три года. А у нас с тобой нет ни одной фотографии. Вообще.

Лешка выпрямился. Это была правда. Странная, необъяснимая правда. Они проводили вместе кучу времени, но им никогда не приходило в голову запечатлеть это. Их воспоминания жили только в их головах.

– У моего папы есть фотоаппарат, – продолжала Алиса, и ее глаза загорелись идеей. – Не обычный, а волшебный. Полароид. Ты видел такой?

Лешка отрицательно покачал головой.

– Ты нажимаешь на кнопку, – она для наглядности выставила вперед указательный палец, – он смешно жужжит и выплевывает белый прямоугольник. И ты смотришь на него, а на твоих глазах, как по волшебству, медленно-медленно проявляется картинка. Сначала тени, потом цвета… И через минуту у тебя в руках уже готовая, настоящая фотография. Не нужно никакой пленки, никакой проявки. Просто чудо.

Она рассказывала об этом с таким детским восторгом, что Лешка невольно заулыбался. Он живо представил себе эту магию: как из пустоты белого листа рождается их мир.

– Я попрошу у папы, – решительно сказала она. – Скажу, что для школьного проекта. Про природу родного края. Он должен дать. И тогда… тогда мы сможем сделать фотографию на память. О сегодняшнем дне. О нашем «Ковчеге».

Лешка почувствовал, как внутри у него что-то радостно екнуло. Фотография. Это было не просто картинкой. Это было доказательством. Вещественным доказательством того, что этот день, этот остров, это сплетение пальцев – все это было на самом деле. Это был шаг. Шаг от тайной, известной только им двоим истории, к чему-то более реальному, осязаемому. Что-то, что можно будет взять в руки, спрятать в ящик стола и доставать холодными зимними вечерами.

– Это… это здорово, – сказал он, стараясь, чтобы его голос не дрогнул от волнения. – Отличная идея.

– Только есть одна проблема, – Алиса чуть нахмурилась. – Он же не может сфотографировать нас двоих одновременно. Нам нужен кто-то третий.

Они на секунду замолчали, обдумывая эту простую техническую трудность. Пригласить кого-то в их мир? В их тайну?

– Оля, – почти одновременно сказали они и тут же рассмеялись.

Оля была их общей подругой. Веселая, немного шумная, но абсолютно надежная. Она была из тех людей, кто умеет хранить секреты, просто потому что не придает им слишком большого значения. Она была частью их обычной, школьной жизни, но при этом достаточно своей, чтобы посвятить ее в маленькое волшебство.

– Мы можем позвать Олю, – развил мысль Лешка. – Скажем ей, что построили плот и хотим это отметить. Она нас сфотографирует. Здесь, у «Ковчега». А потом… потом мы можем сплавать на остров, и она сфотографирует нас там. На нашей поляне.

При мысли о том, что на их земляничной поляне появится кто-то третий, у Лешки кольнуло легкое чувство ревности. Но оно тут же прошло. Оля не нарушит их мир. Она просто поможет его запечатлеть.

– Да, – согласилась Алиса, и ее лицо снова прояснилось. – Позовем Олю. Это будет правильно.

Они стояли у кромки воды, рядом с их привязанным «Ковчегом». Обычный мир вокруг них жил своей жизнью: где-то вдалеке просигналила машина, с другого берега донесся лай собаки. Но для них двоих этот берег был уже не просто берегом. Это было место, где рождались планы. Место, откуда они уплывали вдвоем, а возвращались уже с общей мечтой – о волшебной фотографии, которая сделает их лето настоящим. Навсегда.

Они пошли по узкой, натоптанной тропинке, которая выводила из лесной зоны к первым домам дачного поселка. Вечерний воздух был прохладным и чистым, пах сырой землей и дымком из чьей-то трубы. Первые комары начали свой тонкий, заунывный писк.

– Я тебя провожу, – сказал Лешка так, словно это было само собой разумеющимся. Это не было вопросом. Это было утверждением.

Алиса кивнула, и они пошли рядом, стараясь не задевать друг друга, но остро ощущая присутствие другого в сгущающихся сумерках. Их шаги звучали в унисон по гравийной дорожке.

– Хорошо, что каникулы, – вздохнул Лешка, подбрасывая ногой небольшой камешек. – Ненавижу вставать в семь утра.

– А я по школе даже немного скучаю, – призналась Алиса. – По некоторым урокам.

– Серьезно? – удивился Лешка. – Я вот только по физкультуре и ОБЖ. На физре бегаешь, прыгаешь, в футбол играешь – что может быть лучше? А на ОБЖ нас учили, как костер разводить и что делать, если в лесу заблудился. Полезные вещи.

Он говорил это с мальчишеской прямотой, и это было так похоже на него. Алиса улыбнулась. Они виделись в школе каждый день, сидели в одном классе, но почти никогда не говорили о самой школе. Дети редко обсуждают свою работу вне работы. Школа была фоном, декорацией для их дружбы, а не ее темой.

– А я думала, ты литературу полюбил, – заметила она хитро. – Ты в последней четверти у доски так отвечал, что даже Нина Петровна заслушалась.

Лешка на мгновение смутился. Он замедлил шаг и посмотрел на свои кеды.

– А… это. Да. Это другое. Просто… книжка одна зацепила.

– Какая?

Он поднял на нее глаза. В свете редких фонарей, которые уже начали зажигаться, его лицо выглядело серьезным и очень взрослым.

– «Капитанская дочка». Мы же ее проходили.

– Пушкин? – удивилась Алиса. Она-то думала, его могли увлечь приключения или фантастика.

– Ну да. Я сначала тоже думал – скукота, история какая-то, восстание… А потом как начал читать, и не мог оторваться. Там ведь не в Пугачеве дело. Там про этого парня, Гринева. Он же… он не какой-то супергерой. Обычный парень, немного бестолковый сначала. Но он честный. И смелый, когда надо. И как он эту Машу Миронову полюбил… Он же ради нее на все был готов. Пойти против всех, рисковать жизнью, в тюрьму сесть… просто чтобы ее спасти. И он не хвастался этим. Он просто делал, потому что не мог иначе. Потому что честь… и потому что она.

Он говорил об этом с таким жаром, с таким искренним восхищением, что Алиса остановилась и посмотрела на него во все глаза. Она видела перед собой не просто Лешку, своего друга, который любит футбол и умеет строить плоты. Она видела его душу. Того самого «неправильного орла», который будет просто смотреть. Того самого мальчика, который готов отгонять кархародонтозавров. Оказалось, у его внутреннего мира было имя – Петр Гринев.

Ее сердце наполнилось таким теплом и такой нежностью, что стало трудно дышать. Это открытие было, пожалуй, даже важнее, чем их сплетенные руки на острове. Он был не просто смелым и добрым. Он был глубоким.

– Я всегда знала, что ты не только про «бегать и прыгать», – сказала она очень тихо.

Они стояли под старым фонарем, который бросал на дорогу круг теплого, желтого света. Мимо них пролетел ночной мотылек, привлеченный светом. Лешка смотрел на нее, и ему показалось, что она поняла все. Самое главное.

– Пойдем, – сказала она, сделав шаг. – А то папа точно начнет поисковую операцию. С милицией и собаками.

Лешка рассмеялся, и напряжение спало. Они пошли дальше, уже чуть ближе друг к другу. До ее дома оставалось всего несколько минут. Но за эту короткую прогулку расстояние между ними сократилось на целую вечность.

Дом Алисы показался в конце улицы – аккуратный, с двумя светящимися окнами на первом этаже, которые выглядели как теплые, добрые глаза. Оттуда, из этого островка света и уюта, их разделяло не больше сотни шагов. Эти последние метры казались Лешке самыми трудными. Скоро ему придется сказать «пока» и уйти в темноту, а она останется там, в свете. И все волшебство этого дня растворится до завтра.

Он должен был что-то сделать. Что-то сказать. Чтобы унести с собой не только воспоминание, но и уверенность.

Он остановился у низкой деревянной калитки, ведущей в ее двор. Дальше ему было нельзя. Дальше начиналась территория ее отца.

– Алис, – начал он, и его голос прозвучал чуть громче, чем он хотел. Он заставил себя говорить тише, спокойнее. – Я хотел спросить…

Алиса обернулась. В свете, падающем из окна, ее лицо казалось бледным, а глаза – очень темными и глубокими. Она ждала.

– Там… на острове… – он запнулся, ища правильные слова. Все его красноречие, найденное при обсуждении Гринева, куда-то испарилось. – Когда мы… за руки.

Он неловко замолчал, чувствуя, как краснеют уши.

– Да? – мягко подбодрила она.

– Это… это теперь можно? – наконец выдавил он из себя главный вопрос этого вечера. – Ну, в смысле, я могу… брать тебя за руку? Иногда? Не только на острове?

Он ожидал чего угодно: что она смутится, засмеется, скажет, что он все неправильно понял. Но Алиса посмотрела на него с искренним, неподдельным удивлением. Она слегка наклонила голову набок, как делают, когда пытаются разглядеть что-то непонятное.