Владимир Ларионов – Северный лик Руси (страница 40)
С того времени и до сей норы на Севере сохраняются архаичные топонимы с теми же словесными корнями, которые пережили тысячелетия в санскрите в Индии. И здесь можно, конечно, говорить об общих ностратических корнях единой этнолингвистической общности древности, предшествовавшей периоду индоевропейской языковой общности, но гораздо корректнее признать несомненные параллели, которые находятся в топонимике Русского Севера и языках индоевропейской языковой семьи.
В этой связи мы можем привести один очень характерный пример, который, впрочем, не является единственным. На Кольском полуострове есть Рамозеро. «Языковед А. А. Антонова (саами по национальности) свидетельс гвует, что название этого озера древнее, досаамское. Примечательно, что поселок Большое Рамозеро здешние жители называют «Царь-город». Быть может, в древнем языке Севера «рам» означало «царь, вождь»? Так и хочется сопоставить это название с именем древнеиндийского героя Рамы или, допустим, с афразийским (коптским) «ромэ», человек. В последнем случае логика сравнительного языкознания увела бы нас к палеолитической древности»[77].
Говоря о солнечном культе у наших предков — славян, мы вправе задаться вопросом: насколько он является исконным для праславянской древности? Не могли ли наши предки заимствовать этот культ у своих соседей? Ведь в случае заимствования данного, ключевого по своему значению для средневекового восточного славянства культа все наши рассуждения и выводы становятся весьма зыбкими и многовариантными в плане их применения к той или иной историко-культурной реконструкции.
Однако в этом вопросе мы можем привести довольно взвешенное мнение М. Серякова, базирующееся на фундаменте серьезных исследований солярного культа у индоевропейских народов. «Поскольку ученые неоднократно отмечали примеры влияния скифской мифологии на славянскую, то в свете рассмотренных выше фактов закономерно возникает вопрос о степени воздействия на религию наших далеких предков со стороны их южноиранских соседей. Принципиальный вопрос о том, является ли славянский солнечный миф самобытным, или в своей основе он был заимствован нашими далекими предками от скифов, был рассмотрен нами в исследовании о Даждьбоге. Как показало сравнение между собой мифологических систем славян, иранцев и индийцев, солнечный миф у славян возник самостоятельно, хотя североиранское влияние, безусловно, сыграло свою роль. Совокупность фактов свидетельствует о том, что миф происхождения человека от бога солнца зародился у народов, составлявших восточную половину индоевропейской общности еще в период их относительного единства, однако в историческую эпоху степень его развития, а то и просто сохранность оказалась у них весьма разной»[78].
И нет никаких сомнений, что именно у славян, а точнее, у великорусов эта сохранность оказалось наиболее полной и устойчивой, что обусловлено их неизменным пребыванием на тех землях, где эти мифологические воззрения зарождались и прошли все важные этапы становления. В этом смысле самобытная культура великорусского населения Севера стала в своем роде заповедником общеиндоевропейской древности. Архаика обрядов и сюжетов орнаментики не может не вызывать удивления. Как не может не вызывать удивления, в свою очередь, и тысячелетняя верность православию этого населения, столь удаленного от религиозных и политических центров Древнерусского государства.
Действительно, есть один крайне примечательный факт, который ждет своих серьезных исследователей. Удивительно, но факт: Русский Север, вдали от центров княжеской и церковной администрации, с населением, разбросанным на огромных пространствах, уже в XI века являет себя населением христианским и сохраняет верность православию до времен трагического раскола при патриархе Никоне. Этот факт свидетельствует против примитивных воззрений ряда современных авторов, приверженцев неоязычества, о якобы насильственной христианизации Руси. Жители Севера вполне свободно могли от христианства отречься, сил для принудительного сохранения веры в столь отдаленных краях ни у Новгорода, ни у Ростова не было. Но этого не произошло. Сохраняя многое из древних традиций и обрядов, особенно что касалось календарных традиций, отношения земледельцев к вопросам определения «благополучного» времени пахоты и выпаса скота к природным явлениям, в общем и целом остается неизменно православным, испытывая при этом нужду и в книгах, и в священническом окормлении. Громадную роль в этом должны были сыграть именно переселенцы из городских центров Руси. Но факт быстрой христианизации местного населения не может не показаться примечательным. При этом этнографы признают, что языческие пережитки дольше всего сохранялись на Севере именно в среде финских народностей, многие из которых оставались двоеверцами вплоть до революции 1917 года. Действительно, не может не удивлять и феномен сохранности глубочайшей, архаической древности в обрядах, орнаментике, мифологических сказаниях, нашедших свое прибежище в волшебных сказках, у русского, христианскою населения Севера.
Так можно ли говорить о мирном симбиозе финнов и славян и быстром поглощении последними первых? Можно ли считать, что па это ушло лет где-то сто в период, предшествующий монгольскому нашествию. Позволяет ли нам здравый смысл и знание фактов говорить об этом, зная, что полного симбиоза и слияния славян с финнами не произошло в Средние века и в более благоприятных и культурных контактных зонах: на Ижорском плато, на Белоозере, в Карелии, в Мордовии. Историки могут возразить нам, лишь указав на три племени Волго-Окского междуречья: мерю, мещеру и мурому. Но меря и до сей поры не слилась с русскими. Это марийцы. Судьбы мешеры и муромы могли оказаться трагичными. Эти племена могли быть действительно изведены под корень в период «окняжения» нижнего течения Оки и христианизации этого края.
ВОЗВРАЩЕНИЕ В ОТЧИЙ ДОМ
Современный исследователь Русского Севера Н. М. Теребихин отмечает, что практически всегда основание монастыря на севере Руси было связано с определенными духовными задачами, способствующими христианизации края. Место для будущей обители выбиралось особенно тщательно, зачастую этому способствовали чудесные, промыслительные события. «История монастырского строительства показывает, — пишет Н. М. Теребихин, — что святые подвижники стремились не просто к уединению, но устрояли свои отшельнические скиты и кельи в самом центре сакральной географии языческого мира там, где располагались <…> святилища и могильники.
Наложение христианской системы координат на языческую тощи рафию <…> порождало новую систему сакральных ценностей, приводило к переосмыслению семантики древних культов».
Самые известные монастыри Северной Фиваиды находятся на месте бывших языческих святилищ: Валаамский, Консвецкий и Соловецкий. Древние предания Валаама и Коневца донесли до нас память о древних капищах на святых островах. На острове Дивный Валаамского архипелага сохранилось загадочное каменное кольцо с диаметром около 100 метров. Кольцо находится в чаще елового леса. В середине XIX века в центре кольца был установлен крест.
На Соловках о былой истории архипелага в качестве дохристианского сакрального центра красноречиво свидетельствуют лабиринты и могильники.
Интересно вот что. Патриарх Никон, будучи постриженником Соловецкого Анзерского скита, знал о лабиринтах и каменных насыпях. Знал и не призывал к разрушению как капищ язычников!
А ведь Никон, будучи архиепископом в Новгороде, уничтожил палицы Перуна, которые семьсот лет хранились в храме Святых Бориса и Глеба в Новгородском кремле. Патриарх Никон объявил войну даже шатровым русским церквям, усматривая в этом чисто национальном стиле продолжение дохристианских архитектурных традиций русского народа. И при такой нетерпимости к языческому прошлому он не трогал лабиринты, даже не ставил вопрос об их разрушении. Удивительно!
Отгадка, возможно, вот в чем. Н. М. Теребихин замечает, что «монастырское освоение Севера, в отличие от чисто миссионерского движения, характеризовалось более высоким уровнем богословской рефлексии, стремлением к осознанному воплощению в пространстве «обращаемых» земель образов Обетованной земли». Символическая программа крестного монастыря патриарха Никона на острове Кий в Белом море, задуманного в комплексе с Валдайским Иверским и Воскресенским Новоиерусалимским монастырями самим патриархом и царем Алексеем Михайловичем, воплотила одну из составляющих символик рая, образа Обетованной земли на далеком северном острове.
Со времен архиепископа Новгородского Василия Калики смотрели русские люди на Север как на место потерянного земного рая, впрочем, сохраняя в этом предании и смутные воспоминания об утерянной прародине.
До сих пор не получила достаточно внятного объяснения тяга русского монашества на Север. Обычно говорится о поисках пустыни, места уединенного и безлюдного, для молитвенного молчания удобного. Однако уединение в. XV веке можно было найти и в пределах нынешней Московской области. Ведь и сейчас при необходимой осторожности можно жить в полном уединении в пределах Лосиного острова, московского лесопарка, даже в границах кольцевой автодороги. А пятьсот лет назад легко было навсегда уйти от мира, просто перейдя за Волгу, к Керженцу, как это делали старообрядцы в XVII веке и позднее. Можно было уходить к Уралу. Но нет, святые подвижники стремятся именно на Север. И ведь не безлюдно было там. Рядом со святыми иноками еще при их жизни складываются не только монашеские общины, но и слободы крестьян.