Владимир Кулаков – Сердце в опилках (страница 15)

Захарыч, как бы устало и безнадёжно, махнул рукой, внутренне улыбнулся остроумию Пашки. К тому же Стрельцов видел, что тот искренне любит лошадей — по глазам видел. И чувствовал своей старой цирковой интуицией: этот — свой!..

— Сена дай! И почище, — без веток, балабол! У тебя когда-нибудь рот к ушам прилипнет — никакой серьёзности! — Захарыч говорил это беззлобно, скорее, даже наоборот, поощряя своего помощника. За свою нелёгкую долгую жизнь он насмотрелся на «серьёзных» людей. Они ему не нравились…

— По этой жизни надо идти легко и с улыбкой! — артистично раскинул руки Пашка. (Он где-то подобное то ли видел, то ли слышал и сейчас ему эта фраза пригодилась).

— Вот, звонарь! Тебе не в цирке, — в церкви надо работать. На колокольне!

— Не-а, — отрицательно замотал головой помощник Захарыча, — я высоты боюсь! — вспомнил он свой недавний полёт. — Вот, если только дьяконом. Он закатил глаза, вскинул руки к небу и попытался спародировать:

— Иежеси на небеси, поднеси и вынеси, во имя овса и сена и сенного духа, ами-и-инь… — гнусавым тенорком пропел Пашка.

— Не богохульствуй! И в церкви и в цирке есть купол. И там и здесь — живёт Бог. Все под ним ходим. А-а, да что ты ещё понимаешь… — Захарыч даже не попытался продолжить эту тему. Для многих сия тайна была непостижима на протяжении всей жизни. Для других — обыкновенной истиной с рождения. Кто Чего выбирал…

— Я, Захарыч — атеист! Так что кроме как здесь мне работать негде.

— Хм, атеист. Ну-ну!.. — старый человек внимательно посмотрел на молодого, как будто видел его впервые, и удовлетворённо хмыкнул про себя: «Сво-ой!..» И ещё раз повторил, с глубоким потаённым смыслом:

— Ну, ну…

Глава восемнадцатая

Пашка традиционно прогулялся по полутёмному спящему цирку. Посидел, как всегда, в верхних рядах зрительного зала. Помечтал, и пошёл на конюшню. Сегодня была его очередь дежурить ночью.

Захарыч, как всегда, мирно посапывал в шорной. В цирковые гостиницы он практически никогда не селился. «Поближе к лошадям, подальше от суеты и глаз людских. Мне и тут места хватает». — так обычно объяснял Захарыч это своё решение…

Темнота качнула ось земли, стрелки сомкнулись в объятиях и родили полночь.

Пашка раскрыл тетрадь, развалился на охапке душистого сена и растворился в прозрачном облаке рождающихся образов, подсвеченных ночным фонарём…

…Всё произошло в две минуты. Визг лошадиного ржания, удары копыт по деревянному полу и стенкам денников, крики — всё смешалось в каком-то орущем, грохочущем клубке.

Вмиг проснувшийся растрёпанный Захарыч выскочил из шорной и включил основное освещение.

Пашка с воплями отчаянно пытался выгнать из чужого станка могучего жеребца «Сапфира», который своими крепкими зубами вцепился в холку «Янтарю».

— Опять снял недоуздок, паршивец! — всплеснул руками Стрельцов и кинулся Пашке на помощь.

Два жеребца, хрипя, молотили стенки денника так, что щепки летели и содрогался весь цирк.

Пашке, наконец-то, чудом удалось отбить «Сапфира» от стоявшего на привязи коня. Вытолкнув жеребца из чужого станка, передав его Захарычу, он повернулся к «Янтарю». Тот, не остыв от схватки и боли кровоточащей в холке раны, дико взвизгнул, вдруг взбрыкнул, и хлёстко ударил задними ногами. Пашка, как большая тряпичная кукла отлетел к противоположной стенке. Удар пришёлся точно в живот. Лицо его моментально стало мучнистым, изо рта показалась кровь…

…«Скорая» увезла в вязкую темноту неизвестности Пашку, Захарыча и прибежавшего из гостиницы Казбека.

Потревоженные люди цирка, дежурившие в эту ночь, ещё долго обсуждали нелепые случайности своего древнего ремесла, вспоминая сегодняшнее и многочисленные похожие происшествия дней минувших…

…Приёмный покой больницы встретил холодными казённым стенами и какой-то равнодушной обыденностью. Город, где они находились на гастролях, был большой. Захарыч и не подозревал, что столько людей нуждаются в срочной медицинской помощи ночью. Привозили с разбитыми в пьяной драке лицами, сломанными ногами и руками, ушибами, порезами, ожогами.

— Людям бы спать и спать в это время, нет, — они калечатся! Делать что ли нечего?.. — тихо, вслух, рассуждал встревоженный Захарыч, ожидая очереди, и рассматривая вновь поступающих.

Казбек исчез в недрах больницы, разыскивая главврача или кого-нибудь из вышестоящего начальства.

В приёмной люди в белых халатах, словно назло, не торопясь, обстоятельно делали своё дело: задавали вопросы, заполняли какие-то бумаги.

Пашка лежал на каталке, заботливо прикрытый одеялом Захарыча. Его знобило. Он тяжело дышал, при каждом вздохе, по-старчески, охая.

— Как себя чувствуешь? — поглаживая вялую руку своего помощника, спросил расстроенный старик, заглядывая мальчишке в глаза.

— Как ведьма на метле! — слабо отозвался Пашка и попытался улыбнуться. — Ты, это, давай без «мокрушек»! — он заметил как «синие озёра» Захарыча заполняются «половодьем». Пашка попытался было поглубже вздохнуть, но вдруг скорчился от боли, подтянув ноги к животу и громко застонал.

— Пашка! Пашок! Пашуля! Сынок! — запричитал Захарыч — Вра-а-ач!.. — не своим голосом закричал он.

Прибежали санитары, бросила писанину женщина в белом халате, заполнявшая бумаги. Всё задвигалось, засуетилось, словно объявили тревогу. «Как тогда, во время налёта вражеской авиации» — подспудно мелькнули картины войны перед мысленным взором старого кавалериста, когда он и его госпиталь попали под бомбёжку…

Запахло лекарствами, забрякали какие-то железки, трубочки, шприцы, пузырьки, отрывистые команды на мудрёном языке — всё это враз завертелось в больничном вихре спасения человеческой жизни.

У Захарыча всё поплыло перед глазами. Перед его носом с грохотом закрылась дверь, ведущая в длинный кафельный коридор, по которому бежали санитары, увозя Пашку. Захарыч словно уснул. Нет, это ему точно снится!.. Ночь, чернота. Время остановилось…

…Стрельцов дёрнулся головой от резкого запаха нашатыря, ударившего в нос. Секунду он не мог дышать.

Захарыч сидел на потёртой деревянной скамейке, прислонившись к холодной стене приёмного покоя. Над ним колдовала всё та же женщина, которая принимала пострадавших. В руках она держала пузырёк и ватный тампон.

— Внук? — участливо спросила женщина.

Захарыч отрицательно покачал головой. Помолчал. Подумал. И хрипло, сообщил: — Сын…

Женщина с недоверием и удивлением посмотрела на странного человека, явно не первой молодости.

— Сын! — уверенно повторил Захарыч. Накопившиеся слезы синевой сверкнули из его старческих глаз. Они текли по его дряблым плохо выбритым щекам и он размазывал их по лицу своим крепким мужицким кулаком.

— Знаешь на что душа человеческая опирается, сестричка? — по-фронтовому назвал он растерявшуюся медработницу. — На любовь!.. На ней-то, грешной, весь мир, и все мы, дочка, — держимся!..

Глава девятнадцатая

…Пашка с Валентиной взялись за руки, посмотрели друг другу в глаза, улыбнулись, и оттолкнулись от скалы. Они парили над огнями спящего незнакомого города, лежащего на равнине. Прозрачный воздух приятно холодил щёки, высота кружила голову. Её волосы каштановой кометой развивались за спиной, серо-зелёные глаза по кошачьи щурились от удовольствия.

Валя! Как она сейчас была доступна, близка и желанна!..

Павлик сделал лёгкое движение рукой. От восходящего воздушного потока его развернуло к ней лицом. Он нежно обнял её, она не сопротивлялась. И теперь они, прижавшись друг к другу, продолжали парить над землёй. С трепещущим сердцем Павел поцеловал Валентину…

— Эй, циркач! Ты чего это руками размахался? Физзарядку делаешь или может кого обнимаешь? — сосед по палате, весёлый мужик, который по пьянке грохнулся с крыши на даче, стучал костылями у приоткрытого окна. — А я вот решил наши апартаменты проветрить…

Пашка присел на кровати, всё ещё находясь в плену чудесного сновидения. Он постепенно приходил в себя, спускаясь «из поднебесья» на грешную линолеумную землю больничной палаты. Настроение было неопределённым: ни хорошо, ни плохо. За окном погода, видимо, тоже не определилась.

— Нога и таз ломят — к дождю! — сосед, глядя в окно, попытался сделать прогноз на наступивший день. — Или к солнцу! — и весело заржал, радуясь собственной шутке. — Пойду покурю, втихую, в сортире. Если придёт обход, я — в душевой, о'кей? — сосед, как раненый Буцефал, грохоча деревяшками старых костылей без резиновых наконечников, поскакал в туалет «убивать лошадей».

Пашка попробовал немного покрутить из стороны в сторону корпус, делая что-то похожее на зарядку. На самом деле проверил: насколько он в порядке. Первые дни пришлось спать полусидя. Рёбра нещадно болели. Корсет, который «смастерил» хирург, мешал толком вдохнуть. Остальное вроде было в порядке.

В дверной проём палаты просунулась взлохмаченная голова Захарыча. Иней неумолимого времени густо осыпал его некогда чернявую голову, оставив местами островки тёмных прядей. Выходец из потомственных донских казаков, в своё время, Никита Стрельцов был видным кавалером.

— Па-аш! Привет! — Захарыч, как-то боком, с опаской, оглядываясь на не занятые койки шестиместной палаты хирургического отделения, вошёл в помещение. — Чёй-то никого? Ещё позавчера тут был аншлаг…

— Да вы тут всех распугали! — больной попытался улыбнуться. — Элик с пацанами тут столько шуму наделал, все сразу выздоровели! — Пашка вспомнил вчерашний визит своих джигитов. — Эльбрус обещал «всэх зарэзать!», если меня будут плохо лечить.