Владимир Кулаков – Сердце в опилках (страница 14)
Пашка, водя разгорячённых после работы лошадей, за кулисами слышал, как бушевал разошедшийся, бисирующий зрительный зал. Крики «браво!» неслись со всех сторон. Мурашки восторга от чужого успеха пробирали молодого пацана с головы до пят. Он гордился тем, что в этом успехе есть часть и его работы. «А.А». объявил антракт…
…Уставший за день цирк сонно прикрыл свои глаза, потушив разноцветные огни прожекторов и софитов. После медного мажора оркестра, аплодисментов зрителей, закулисных волнений и суеты, стояла звонкая прозрачная тишина, как тонкое стекло богемского хрусталя, нарушаемая лишь всхрапыванием лошадей, ворчанием сонного хищника, да шагами сторожа, обходящего закулисье. В воздухе стоял плотный устоявшийся запах циркового зверья и душистого сена, который живёт в цирках с его рождения.
Пашка Жарких любил ночное дежурство, когда всё погружалось в царство Морфея и ночь приобретала иной смысл.
За воротами слоновника вздыхала дремлющая Буня. Она, видимо, вспоминала свою жизнь на манеже и жалела, что всё кончилось. Басовито хрюкнув, смачно причмокивала во сне развалившаяся Краля, у которой всё ещё было впереди.
Кулисы тонули во мраке теней, таинственно шевелящихся от движений Пашки, идущего в сторону манежа. Надо было пройти этот тёмный туннель, чтобы выбраться к едва освещённому дежурными фонарями густо-красному кругу, в замкнутости которого проходит вся жизнь цирковых…
В полутёмном зрительном зале матово поблёскивали хромом и никелем оттянутые в боковые проходы ловиторки, штейн-трапе, подвесные мосты воздушных гимнастов и канатоходцев. Верёвочные лестницы уходили в тёмный купол, как единственный путь к создателю. Здесь, по ночам, парили настоящие, невидимые простым смертным, Ангелы.
Паутина стальных тросов и канатов опутывала этот спящий сказочный мир, словно зыбкий сладостный сон, который можно спугнуть неосторожным скрипом старой половицы партера…
Пашка обычно забирался на последние ряды амфитеатра и уносился в свои мечты. Вот он мчится по кругу на красивой лошади с развевающейся золотой гривой. Звучит музыка, аплодисменты, море огней. Перед глазами мелькают восторженные лица, улыбки, довольный Захарыч и… сияющие глаза Вали…
А вот он — жонглёр. И какой! Кольца летают, выписывают узоры, которых не видел никто и никогда! Булавы вращающимися пропеллерами летят в воздух и точно приходят в руки, как у Комиссаровых. Неожиданно этот жанр захватил его с головой. Изо дня в день он показывал результаты, которые удивляли бывалых жонглёров — так поздно начать и так быстро учиться!..
Пашка сидел на галёрке и всем своим существом слушал беззвучную музыку ночного цирка.
Он смотрел на распростёртую тёмно-алую ладонь манежа и ему казалось, что там, внизу, лежит чьё-то большое, разрезанное вдоль, сердце. Его манило туда, неудержимо звало. Этот зов вошёл в него однажды и остался, бередя душу, волнуя воображение и заставляя молодую грудь высоко вздыматься. «Это будет, будет! Пройдёт немного времени и я стану наездником или жонглёром. Не беда, что на коротких репетициях пока не всё получается. Надо только очень, очень захотеть и обязательно всё получится!» — думал Пашка и радовался своим мыслям. Он работал здесь всего третий месяц, но уже не представлял жизнь без цирка.
Помечтав, дежурный по конюшне спускался «с небес» и шёл к лошадям. В свете ночной неоновой лампы они, кто стоя, кто лёжа, тихо дремали, ожидая очередного замечательного утра.
Захарыч, похрапывая, мирно спал в своей шорной — лучшем из «отелей», как он любил говорить.
Проверив всё ли в порядке, Пашка заваливался на сено, открывал свою заветную тетрадь и брал ручку. Стихи, строчка за строчкой, как робкие ручейки заветных желаний, текли в чистые заводи белых бумажных листов…
Глава семнадцатая
С очередной зарплаты Пашка немного приоделся. Впереди ждала осень, поэтому новая куртка и брюки были ко времени. По пути отправил сколько мог денег родной тётке в Воронеж.
— Не в прок, пропьёт… — со вздохом предсказал Захарыч.
— Это её дело. Вдруг ей там есть нечего… — парень дёрнулся лицом и замолчал.
…Пашке нравилось много ходить пешком, гуляя по незнакомому гастрольному городу. Особенно по ночам, после работы, когда город спал и лишь некоторые окна светились чужой тайной. Пашка любил «разгадывать» эти тайны, представляя себе кто там жил, живёт теперь, и придумывая разные небывалые сюжеты. Он открывал для себя новые переулки, площади, тихие бульвары, удивляя местных рассказами об их же городе…
На этот раз он появился в воротах конюшни в новеньких, только что купленных кроссовках, и с порога сообщил:
— Я теперь не то что до края света, до Берендеева тридевятого царства дойду! И он мне собственноручно прикрепит значок ГТО — «турист-ходун» первой степени! Ну, как, Захарыч, черевички? — Пашка покрутил носком новой кроссовки.
— Трепло «первой степени»! — буркнул Захарыч. — На пять минут опоздал сегодня!.. — Захарыч коротко глянул на обновку своего помощника. — Хм, «черевички»! Кеды — они и есть кеды! В них только от нужды бегать. Или — «по нужде»…
— Вот так и гибнут молодые дарования! — с притворным вздохом пожаловался Пашка лошадям, словно призывая их в свидетели. — Не успеет поэт родиться, как его тут же убивают! Точно как с Пушкиным…
— После твоих стенгазетных творений, стихоплёт, сразу чувствуется, что Александр Сергев умер. — (Отчество поэта Стрельцов озвучил как-то на свой манер, именно «Сергев»). — Ты чего это там про меня написал, проходу не дают? — Захарыч имел ввиду смешные стихи про «Главнокомандующего конюшни» под дружеским шаржем, где он скакал на Пашке верхом, размахивая веником, как саблей.
— Не я Дантес, а то б давно тебя на дуэль вызвал! — подчёркнуто мрачно пообещал Захарыч. На самом деле ему льстило внимание его помощника и артистов программы.
— Один уже пробовал… — Пашка, ухмыляясь, вспомнил дуэль с Рыжовым. — Ничего, ничего, когда-нибудь и я дорасту до «Главнокомандующего». И обо мне напишут!..
— Иди переодевайся, «говнокомандующий»! — Захарыч смешно исказил почётное слово, которое точно соответствовало сиюминутной ситуации — один из скакунов поднял хвост и готов был усыпать пол денника свежим «удобрением».
Пашка сам себе крикнул привычную команду тех, кто работает с копытными: «сово-ок!» и не переодеваясь, бросился убирать за лошадью…
…Рабочий день был в разгаре. Из приоткрытых дверей конюшни слышался весёлый голос Пашки. Ему вторил глухой возмущённый голос Захарыча. Они только что вдоволь напоили лошадей и теперь кормили животных, расставляя металлические тазы с овсом и морковью. Не отвлекаясь от работы, спорили о лошадях, преимуществах современной техники и вселенском прогрессе.
Пашка вдохновенно защищал век настоящий, упрямо наступая на душу старому берейтору.
— Договоришься у меня, хомут тебе в дышло, уволю! — в сердцах пообещал Захарыч.
На секунду Пашка замолк, словно оценивая реальность угрозы, затем перешёл на фальшиво-сочувствующий тон:
— Скоро лошади вымрут на земле. Как мамонты. И останешься ты, Никита Захарович, без работы. Я-то себе место найду где-нибудь, ну, скажем, в гараже. Лошади — это, по-моему, пережиток прошлого, — наступил он на любимую мозоль своего наставника, искусно мстя за «уволю». — Этот, как его… — Пашка спародировал Захарыча, пощёлкав на его манер пальцами, — «атавизьм»! — И продолжил свою аргументацию:
— То же мне — «двигатель внутреннего сгорания» на овсе и сене в одну лошадиную силу! Не экономично! К тому же — тихоход. Любой мотоцикл даст этой сивке-бурке сто очков вперёд! — подогревал Жарких Стрельцова.
— А душа есть у твоего драндулета? — всерьёз взорвался Захарыч. — Один карбюратор! Знаешь, сколько твоей техники бросали на фронте, когда кончался бензин, а подвоза не было, или грязь была непролазная! А лошади — шли! Голодные, но шли! Крыши соломенные разбирали на хатах, кое-как кормили их, и воевали дальше. А когда кавалериста ранило, или того хуже, так некоторые лошади ложились рядом, как собаки, и не отходили. Взрывы там, пули. Лежали, прикрывая. Или наоборот неслись дальше в атаку, вместо бойцов, создавая лавину. Твой мотоцикл прикроет тебя в бою?.. Тихоход!.. — Захарыч немного выплеснул эмоции и теперь говорил боле-мене сдержано:
— Много ты понимаешь в лошадях! Отец рассказывал, у нашего атамана Шмелёва его Улан о шестидесяти вёрст ходил, он им зайцев в степи топтал.
— Ну, да! — удивился, на время присмиревший, Пашка. — в нём что, полторы лошадиной силы было, с пропеллером?
— Да что там шестьдесят! — не унимался, вновь разошедшийся сторонник гужевого транспорта. — Лошадь и на все семьдесят способна!
— Ага! Под горку, с парусом! — уточнил сторонник современной техники.
— Вот натура, хомут тебе в дышло! Да я родился среди лошадей! — взвился старый казак, убирая из-под носа коня опустевший таз.
— Кто-то рождается в рубашках, а наш Захарыч в хомутах и дышлах. Не повезло, бывает!.. — с притворным вздохом посочувствовал Пашка.
Кормёжка лошадей походила к концу. Осталось задать немного сена. Стрельцов вернул себе былое спокойствие и даже шутливый тон.
— Я уж не спрашиваю у тебя о дышлах, «соплезавр»! Ты хоть знаешь, как на лошадь садиться: лицом к голове или к хвосту?
— А это смотря в какую сторону ехать… — Не моргнув глазом, нашёлся начинающий наездник.