Владимир Кулаков – Сердце в опилках (страница 16)

— Этот может! — Захарыч тоже заулыбался, представив себе вчерашнюю картину в исполнении шумного Элика. Если тот начинал «кавказский спектакль», то играл весьма убедительно…

— Тут не держат особо — день-два и на выписку. Остаются только «тяжёлые». Так что, Захарыч, мы тут пока вдвоём кукуем. «Коллега» в душе… Курит. Рад тебя видеть, привет! — Пашка осторожно протянул руку своему наставнику.

— Ну и пусть дымит, на здоровье! — сострил Стрельцов. — Ты-то как? На-ка вот, апельсинчиков, в них, говорят, витамины. — Захарыч, в белом халате, как здоровенная суетливая наседка, торопливо поправил сползшее одеяло, подоткнул его под ноги своего подопечного и развернул кулёк, рассыпав по кровати оранжевые плоды далёкой страны.

— Да откуда в них витамины возьмутся, — они ж импортные! — Пашка не упустил случая попикироваться со своим наставником, чтобы хоть как-то скрыть своё смущение от его трогательной заботы.

Захарыч не принял вызов или не заметил:

— Да ты ешь, ешь, витамины найдутся! Главное, что твой лечащий врач мне в который раз говорит — у тебя ничего страшного. Рентген показал только трещины в рёбрах и сильный ушиб. А так всё цело: и лёгкие и пищевод. — Захарыч перекрестился — Ну и слава Богу!..

Пашка изумился:

— Захарыч, ты чего это, в бога веришь?

— Поверишь тут… Ладно, не твоё дело! — буркнул старый берейтор и, смущаясь, продолжил:

— Повезло тебе, Пашка, ей-богу, повезло! «Янтарь» тебя не на излёте ударил — тогда бы точно — хана. Он тебя скорее отпихнул, ты у него прямо на задних ногах «висел». Лошадь, взбрыкивая, на излёте копыт волка убивает. А были случаи и медведя — во какая силища в них! — Захарыч, с придыханием, выразил восхищение этими животными, которым отдал всю свою жизнь без остатка.

— Так что, Павлуха, ещё немного и заберу тебя отсюда домой. Нечего тут этим воздухом дышать! Конюшенный дух тебя враз поставит на…, хм, «копыта»! Ну, мне пора, а то там «дитя» без глазу. Да, кстати, тебе от Крали привет!

Пашка хмыкнул, от кольнувшей боли прижал руки к корсету и сделал нерешительное движение «спросить-не спросить». И всё же, пересилив себя, с робкой надеждой, тихо спросил:

— И всё?..

— Ах, да, чуть не забыл! — Стрельцов сделал лицо заговорщика — от Валентины тебе тоже привет! Ждёт твоего возвращения…

Самое главное Захарыч придержал напоследок. Он испарился, как добрый безбородый старик Хоттабыч, исполняющий самые заветные желания, оставив после себя в палате стойкий запах лошадей и цирка.

Пашка, улыбаясь, сидел на кровати и смотрел в потолок. За окном, разрывая пелену туч, выглянуло осеннее солнце…

Глава двадцатая

Захарыч стоял перед доской авизо и чуть ли не скрипел зубами. Там висел свежий приказ о строгом выговоре Захарычу и Пашке с лишением всех премий и надбавок за очередное нарушение норм техники безопасности. Ставился вопрос об увольнении Пашки Жарких после его излечения.

— Привет, Никита Захарович! Читаешь? Читай, читай! — Послышался знакомый баритон. Сзади подошёл инспектор манежа Александр Анатольевич. — Вы мне со своими «трюками» вот где сидите! — «А.А» резанул ребром ладони себе по горлу. — Легче повеситься, чем с вами…

Захарыч не дал тому договорить:

— Ты что творишь! Парень сделал свою работу, лошадь спас! Не испугался. Другой бы плюнул, а этот жизнью рисковал! — сказал Захарыч, стиснув зубы, чтобы не сорваться на крик.

— Вот именно! Кто бы отвечал, если бы этот пацан погиб, кто? Молчишь! Я добьюсь, чтобы его вообще уволили. Таким не место в цирке! — строгим начальническим тоном подвёл итог разговору инспектор манежа.

Захарыч побагровел:

— А тебе место? Когда-то ты был нормальным человеком. Ты, Саша, — не «какашка». Ты — говно! — и уже с нескрываемой угрозой в голосе напоследок закончил:

— Уволишь? Только попробуй!..

Ошарашенный словами Захарыча, которого он безмерно уважал как человека и как первого, когда-то, своего наставника, «А.А» стоял, открыв рот, не зная что сказать. Его словно неожиданно ударили сзади по голове. За долгие годы знакомства, он впервые видел Захарыча таким. Инспектор манежа, распираемый противоречивыми эмоциями, с застрявшими в горле словами, смотрел вслед уходящему старому берейтору. Он задавал себе один и тот же вопрос, на который не находил ответа:

— Что это было?..

Александр Анатольевич, немного придя в себя, вошёл в инспекторскую. По стенам его рабочей комнаты были развешены фотографии известного народного артиста, работающего со слонами. На старых карточках был запечатлён молодой «А.А» в ассистентском костюме. Тут же в рамочках висели изображения Александра Анатольевича уже в инспекторском фраке. Это были портреты красивого человека средних лет с артистической внешностью и статью, который добился успехов в этой профессии и теперь котировался в «высшем эшелоне» цирковой иерархии.

Он привык, чтобы его приказы исполнялись точно и немедленно. Командирский тон, выработанный с годами, помогал ему в ежедневной работе. Ответственности в его жизни хватало с избытком. Как шутили старые инспектора, определяя «прелести» своей профессии: «Спереди манеж — сзади решётка…»

В компетенции «А.А.» никто не сомневался и возражать ему никто не смел. Это был бесспорный авторитет. Сегодняшний случай вывел его из привычного душевного равновесия и выбил из «наезженной колеи». В таком тоне с ним давно никто не разговаривал. Инспектор манежа кипел внутри, прокручивая сцену разговора:

— …Надо же — мне! И кто! Какой-то… — тут «А.А.» сам себя остановил. Захарыч под категорию «какой-то» не подходил никак.

Внутри всё ещё клокотало. Инспектор сжимал и разжимал кулаки, метался взглядом по стенам. Вдруг он задержался на старой карточке, где они с Захарычем, более четверти века назад сфотографировались на конюшне: могучий, ещё темноволосый Никита Захарович Стрельцов и «длинноногая жердя» — «А.А». Последний скрестил на груди веник с совком и изображая череп с костями, высунул язык. Здесь нынешнего Александра Анатольевича вряд ли бы кто узнал…

— … Дядь, я цирк люблю! Возьмите меня к себе. Я хоть что буду делать, только возьмите!.. — высокий худощавый парень жалобно смотрел на статного черноволосого берейтора, как на циркового бога.

Захарыч по своим нуждам пришёл на кожевенный завод в одном из сибирских городов. Молодой парень — «пэтэушник» дёргал Захарыча за рукав и не отходил ни на шаг.

— Как звать-то, герой? — Захарыч с интересом и какой-то жалостью рассматривал паренька.

— Александр Анатольевич! — почему-то полностью представилась «длинноногая жердя», как сразу окрестил его про себя Стрельцов.

— Ух, ты, — Анатольевич! Хм, когда-нибудь начальником станешь… Ну, что, Сашка — «а-ашка», готовь документы, пособлю…

Так будущий «Александр Анатольевич», с лёгкой руки Захарыча, попал в цирк «со стороны конюшни» и получил своё второе сокращённое имя «А.А».

Инспектор манежа рассматривал фотографию и время отматывало свою «киноплёнку» назад…

У Захарыча он прошёл хорошую школу. Тот был добрым человеком. Но требовательным. Дисциплина и порядок были у Захарыча на первых местах. Позже это пригодилось «А.А.» при работе в аттракционе со слонами. И, конечно, стало основой в работе инспектора манежа. Александр Анатольевич с благоговением и благодарностью всю жизнь вспоминал Никиту Захаровича Стрельцова и его детскую дразнилку: «Сашка — „а-ашка!“…

Инспектор манежа невольно разулыбался, вспоминая истории давно минувших дней. Эмоции постепенно стихали, как молнии в грозовых тучах после обильного дождя.

Так интересно сложилось, что в аттракционе со слонами, куда после лошадей перешёл „а-ашка“, трое служащих-ассистентов звались Александрами. Была вечная сумятица, — если кого-то из них срочно разыскивали. Опять же с лёгкой, „находчивой“, руки Захарыча, они получили новые сокращённые имена: „А.А“ — Александр Анатольевич, „А.Б“ — Александр Борисович» и «А.В.» — Александр Валентинович.

Тут же закончилась вечная неразбериха с одинаковыми именами. Наконец-то, доставший всех вопрос: «где Александр?» перестал получать сверхэмоциональный ежедневный встречный вопрос-ответ: «Какой?..»

Ассистенты, в свою очередь, не остались в долгу, и окрестили Никиту Захарыча — «Н.З». При случае, шутливо расшифровывали: — «Неприкосновенный Запас» отечественного цирка. И это было недалеко от истины…

Инспектор манежа совсем отошёл от стычки с Захарычем. Тёплая волна нежности и воспоминаний бродила в его душе. Вдруг память подкинула ещё одну историю, которую хотелось бы забыть…

— …Значит так, «А.А.», запоминай! Когда выходят на манеж слоны, в форганге никогда не стой! — предупредил своего начинающего ассистента руководитель аттракциона. — Имей ввиду: Зара любит «размазывать по стенке» тех, кто там окажется! Я за всем уследить не могу. Инспектор манежа потом тебя сам по стенке размажет ещё раз! Если, конечно, будет кого… Слон, как танк — он не… (тут Народный артист выдал непечатное слово, обозначающее процесс, в результате которого появляются дети), — он давит! Усвоил?..

Но, как оказалось, кивнуть и даже запомнить — это ещё не значит выполнить.

…Шло очередное представление. Как-то «А.А» завозился с установкой реквизита перед началом аттракциона и не успел выскочить за кулисы. Заиграл оркестр, вот-вот должны были появиться гигантские животные. По древней цирковой традиции, перебегать дорогу выходящим на манеж строжайше запрещено. Попавший в безвыходное положение, «А.А.» заметался и прижался к стене форганга. И надо же такому случиться — как раз со стороны выхода матёрой слонихи Зары! Её помнили почти во всех цирках страны, где оказывался аттракцион на гастролях. Она была не только незабываемой артисткой на манеже, но и «крёстной» многих униформистов, которые оказывались на её пути. У слонихи была одна привычка, «безобидная» — с её точки зрения. Если кто оказывался с её боку при выходе на манеж, она неизменно «слегка» прижимала. Это и было её фирменным «размазыванием по стенке». Ощущение, говорят, было не забываемым. Все это знали и опасались. Тем не менее, кто-то один всегда оказывался у этой «стены плача». Пришла пора пройти это испытание и нашему «А.А.»…