Владимир Кулаков – Последняя лошадь (страница 39)
– Ну и жара стоит! – начал Миркин издалека, отирая клетчатым платком шею и волосатую грудь. – Та-ак, деточка, а это кто? – насторожился инспектор, стараясь неимоверным усилием воли изобразить строгость на добродушном лице, изучая Веньку. Тот, в свою очередь, с вызовом посмотрел на толстяка, измеряя его взглядом с головы до ног и обратно, словно собираясь задать тот же вопрос.
– Посторонним лицам на территории цирка… – начал было Миркин, но Пашка его уверенным голосом перебил:
– Борис Ефимович! Это не посторонний. Это мой… кровный…
– Родственник, что ли? – удивился Колобок. – А говорил, что у тебя в этом городе никого нет. Тиху-ушник!.. Ладно, родственники нам не помеха, тем более принимавшие участие в боевых действиях… Я так понимаю, что сегодня ты не работник?
– И завтра, скорее всего, тоже…
– По закону тебя нужно крепко наказать! Нарушение норм правил техники безопасности, как говорится, налицо!
– Скорее, на ноге… – уточнил Пашка. – И на плече! – кивнул он в сторону Веньки.
– Смейся, смейся, паяц! Выговор у тебя, считай, в кармане. К тому же строгий! А это – премии, тринадцатая зарплата, поездки за рубеж и прочие блага развитого социализма, которые в данную минуту для тебя накрываются медным тазом! Но… По гуманным законам человечества, за проявленный героизм тебе положена та же премия, усиленное питание, подзатыльники, чтобы в следующий раз думал, куда лезешь, и опять – все те же перечисленные блага. Как говорят прокуроры: одно преступление поглощается другим, на выходе мы имеем большое царское спасибо от Монастырского, от меня лично за то, что не сожрали совсем, а только обглодали, общая вселенская слава, которая, даст бог, не дойдёт до Главка, и возможная премия от нашей дирекции передвижки. Как говорит наш доктор: аминь! От себя добавлю – Лэхаим!.. А теперь, мальчики-деточки, серьёзно. У нас случилось ЧП – не каждый день в цирке медведи рвут людей! Мне, как инспектору манежа, сейчас нужно собрать кучу объяснительных записок с участников вашего героического преступления, составить акт Н-1, чтобы всем через Главк надрали тухесы в пределах положенного. Но зачем нам-таки подставлять свои седалищные нервы? Оно нам это надо? Слава богу, все живы и здоровы!.. Предлагаю всё оформить, но ход бумагам не давать. Директор сказал, что с твоей оплатой по временной нетрудоспособности он решит. А значит, никто ничего не узнает. Сыграем в вечную игру «шито-крыто». И будет нам-таки всем, как говорят в Одессе, вселенский нахес, то есть – счастье… Условие одно: шоб ты, деточка, не забеременел каким-нибудь столбняком и не дал, как лесоруб-передовик, дуба раньше срока. Как только выйдешь на манеж, я эти бумажки предам анафеме и огню. О, Господи, неужели я это говорю! Я – преступник! О, горе мне! О, горе!.. – с этими словами и хитрющим выражением глаз он выкатился из вагончика, сотрясая порожки и старые рессоры.
– Ну, что, Жара, вроде пронесло?
– А меня нет!..
– Юморист!.. Весело тут у вас…
– Да уж не говори! Ладно, давай примерять, что мне бог когда-то послал…
Пашка покопался в чемодане и вытащил первое, что попалось под руку.
– На тебе под твою любимую кепку, даже цвет тот же. – Пашка надел на шею Веньки кожаный галстук, который сам никогда не носил, он так и валялся без дела. – Та-ак, рубашечки… Выбирай! – Пашка разложил сорочки на надувном матраце, на котором он отдыхал между представлениями. Венька в нерешительности пожал плечами.
– Ладно, сам решу. Бери вот этот батничек, правда, сейчас жарковато, и вот эту лёгенькую – в самый раз, по погоде. А я надену вот эту…
В открытой двери появилась Света.
– Раненые, привет! – в её глазах цвели пышным цветом смешинки. – Как самочувствие?
– Привет, Точка! Вот переодеваемся…
Венька уставился на Свету, потом опустил глаза и занервничал. Он сидел обнажённый по пояс и с этим дурацким галстуком на шее.
– А Вам идёт белое с коричневым! – Она со смехом потрепала кончик галстука, словно здороваясь, и пристально, с интересом, посмотрела тому в глаза.
– Я Света Иванова! А как зовут Вас, мой герой?
– Черв… Гро… Ммм… – Венька потряс головой, словно вспоминая собственное имя. – Веня! Вениамин!..
Два ярких пылающих пятна выступили на его скулах…
Глава пятьдесят первая
Не прошло и недели, как Венька стал в цирке своим, будто работал здесь всю жизнь. Дважды он побывал на перевязке у дяди Жоры. Теперь доктор не сводил со своего земляка восхищённых глаз, дотрагивался до его раненного плеча с татуировкой, каждый раз, при случае, всем говоря одну и ту же загадочную фразу: «Вы не знаете, что это за парень!..»
Служащие по уходу за животными наперебой приглашали Грошева в гости. Джигиты по-свойски обнимали, похлопывая по спине. Монастырский всегда крепко жал руку и многозначительно качал головой, со смешком вспоминая «пуговицу».
С подачи Захарыча у Веньки появился пропуск в цирк, который давал ему право находиться здесь в любое время дня и ночи. Миркин тут же пригласил его к себе в вагончик, провёл инструктаж по технике безопасности и заставил Грошева расписаться в каких-то специальных книгах и инспекторских бумагах.
Пашка ежедневно заставал своего приятеля на конюшне. Тот стоял около лошадей, сколько позволяло время, гладил Варьку, которая при встрече радостно махала хвостом и снова уезжал по своим таксистским делам. Иногда часок-другой Венька проводил в обществе Захарыча. Они увлечённо говорили, спорили, смеялись. Однажды Пашка увидел, как его Точка учит Грошева чистить лошадей. Тот смущённо, не глядя на Свету, в охотку осваивал это ремесло. Сердце Жары как-то минорно заныло, неосознанная волна протеста шевельнулась в душе, и он сам себе поставил диагноз: «Блин! Я ревную! Ну и дела!..»
…Электрочайник пустил струю пара и забулькал нутром.
– Сейчас чайку попьём, первое средство от жары – Захарыч научил.
Пашка колдовал около заварного чайничка. Настроение у него было приподнятое. Сегодня он неплохо порепетировал и понял, что днями готов выйти на манеж.
Венька сидел какой-то задумчивый и раздосадованный.
– Что, плечо болит? А я уже пару раз втихую репетировал. Нормально! Думаю, на следующей неделе выйду на манеж. Без степа пока, но номер буду работать полностью. Дядя Жора сказал, что заживает всё быстрее, чем он думал, скоро снимет швы.
– Не в плече дело, о нём я уже забыл. Машина меня достала. Ещё месяц мучиться. – Венька откинулся на спинку стула, устало вытянул свои длинные худые ноги и заложил руки за голову. Как её на учёт поставили и как она техосмотр прошла – ума не приложу! Кому-то столько пришлось магарычей проставить!.. Машина из списанных, из тех, что восстановлению не подлежала. Как на это начальник хозяйства пошёл, как мне его удалось уговорить? Отец, видимо, оттуда помогает!.. – Венька посмотрел в потолок и перекрестился неумело, но с желанием. Глубоко вздохнул, словно в очередной раз что-то обдумывая, и через паузу сообщил:
– Вы когда уедете, погоню «Волгу» на ремзавод в капиталку. Там ей короба-пороги поменяют, арки-полуарки, стойки-лонжероны переварят, геометрию кузова выведут. Электрику в новые жгуты соберут. Ну, естественно, крылья, двери, юбки-фартуки, капоты-багажники – всё заводское, не рихтованное. Двигатель переберут, на стенде обкатают. Покрасят – не узнаешь! Считай, на нулёвую тачку сяду. – Венька рассказал всё это с энтузиазмом, но без особой радости в голосе, словно его что-то томило, смущало, не давало покоя…
– И назовёшь её опять «Последняя Лошадь»?
Грошев выдержал паузу, благодарно кивнул, принимая из рук Пашки дымящуюся чашку с чаем.
– Не знаю… Может быть, и нет. Скорее, назову её Гильзой…
Пашка чуть не захлебнулся, поднеся свою чашку ко рту, расхохотался! Настолько не сочеталась сейчас серьёзная, наполненная каким-то загадочным драматизмом физиономия Веньки с тем, что он услышал.
– Хорошенькое название для машины!
– Да ну тебя! Чего ты понимаешь! Знаешь, кто такая Гильза? – Венька вперился в Пашку злыми глазами, его фикса недобро сверкнула. – Гильза… это… Гильза! Лошадь…
– Ну, наконец-то! – Пашка примирительно улыбнулся. – А то не пойму, о чём речь: то ли о патронах, то ли о снарядах.
– И о них тоже будет. Ладно, всё по порядку. Каяться, так каяться… – Венька отхлебнул чай, подумал с чего начать и неторопливо начал свой рассказ.
– Животных я не любил до армии. Рыбки там, птички, кошки-собачки… В деревне этого валом – не замечаешь. Жил я тогда в посёлке, это теперь он стал частью города. Игрушки были другие: взрывпакеты, поджигные и капсюльные пистолеты, патроны. Их после войны осталось в наших краях в земле хоть ешь! Дрались постоянно – проулок на проулок, село на село. На мопедах и мотоциклах друг к другу в клубы приезжали, чтобы морды бить. Позже вместе махались с городскими. Это память с тех времён! – Венька коснулся своей изуродованной брови. – Я в своём посёлке вышку держал. Спроси тогда, кто такой Венька Червонец, – каждый знал… – он замолчал, словно сбился с мысли.
– Ну, в общем, всё было: драки, пьянки, девочки, милиция. Закрутило так, что думал в тюрьму сяду. Со многими так и произошло… Тут отец умер. Надо было уже головой думать, а не… Сестрёнка тогда только школу заканчивала. Мать копейки получала за отца и свои колхозные крохи. Меня мужики, друзья отца, в таксопарк определили, машину подогнали. Стал зарабатывать. Ещё полтора года на гражданке походил. Сестра пошла работать, вот тогда и загребли… Хм, курил с десяти лет, как положено! Начинали пацанами с сушёных листьев да махры, которую потихоньку у старших подворовывали. Бросил в армии, там, где обычно многие начинали. Гильза моя заставила…