Владимир Кулаков – Последняя лошадь (страница 40)
Пашка невольно улыбнулся. Венька сделал вид, что этого не заметил.
– Служить я попал под Москву в одну из элитных дивизий. Права у меня уже были профессиональные, опыт вождения имелся, категории открыты. Стал я комдива возить на чёрной «Волге». Служба – класс! Ни отбоев, ни подъёмов, люди со всем уважением. Любой патруль даже увольнительную не спрашивает – в лицо знают! Должность сержантская, значит, денежное довольствие повышенное. Свободный выезд в военный городок. Там пару пассажиров подхватишь, пока комдив на разводе или в штабе – вот тебе ещё приработок. Даже матери с сестрой периодически что-то отсылал. Жизнь так бы, наверное, и катилась, но, видимо, расслабился, оборзел… То, что я на службе начал поддавать, никто не замечал. Ночевал в комендантском взводе. Приход-уход свободный. Вечерние поверки – формальность. Расположение наше отдельно ото всех. Контроля никакого. Потом, если что, орешки пожуёшь, зубы попоморинишь, а то – бензин на палец и по дёснам. Противно, подташнивает, но запах отбивается на раз! Год так и отслужил… Однажды тёплой компанией покатались по военному городку. У меня на коленках девка сидит, рулит, другие на заднем сиденье визжат, резвятся. На тормоза нажать не успел… – Венька кисло улыбнулся. – Машину разбили вдребезги. Остались живы, но покалечились крепко. Мне досталось меньше всего, я был прикрыт девчонкой… Долго пугали трибуналом, но повезло, дело замяли… – Венька выплеснул из вагончика остатки чая.
– Ну, а дальше – ты только не смейся, – попал я на дивизионный скотный двор. Хотели было куда-нибудь, где потруднее, чтобы «службу понюхал», но мой комдив, садист, знал, где пахнет так пахнет!.. Пускай, мол, кобылу водит да «халяву» возит свиньям. Халявой у нас называли отходы из столовых… Месяц меня выворачивало наружу от одного только вида! Запах!.. – Венька закатил глаза и брезгливо передёрнул плечами. – А морально каково! Личный шофёр командира дивизии, баловень судьбы, которому все завидовали, вдруг на телеге с халявой! – Венька скрипнул зубами, словно ему пришлось это пережить только что. – Дивизия ржала и перетирала кости. Каждая падла норовила отдать честь, когда я проезжал мимо… Ладно, всё это ерунда. Теперь о главном. О Гильзе… Прапор, который заправлял на скотном дворе, подвёл меня к вислоухой кляче со словами: «Принимай аппарат! Одноцилиндровый, тихоходный – не разобьёшься! Не угробь по пьянке имущество – лошадь единственная, последняя!..» – рожу такую скривил, что я едва удержался, чтобы по ней не врезать! Тогда бы уже точно – дисбат…
Венька передохнул, поднялся со стула, зачем-то выглянул из вагончика во двор цирка, посмотрел в небо и вернулся на своё место.
– Возненавидел я эту лошадь лютой ненавистью, словно это она была причиной всех моих несчастий! По первянке издевался над ней, точно хотел побыстрее угробить. То хомут с подпругой затяну потуже, то кнута ей, где надо и не надо. А она всё терпит. Шевелит только нижней губой и тянет свою лошадиную лямку. Чем больше она терпела, тем больше меня разбирало!.. Бесило меня в ней всё, начиная от дурацкой клички «Гильза» до её вечно шевелящейся губы. Едешь, бывало, понукаешь, кнута ей. А она ни быстрее, ни медленней. Только дрогнет шкурой и нижней губою своей шлёпает: «Пак-пак, пак-пак…». Однажды навалил я на телегу фляг с отходами, что впору трактору вывозить. Ну, думаю, попляшешь ты у меня, вислозадая. – Венька хищно подвигал крыльями носа, обнажив свою фиксу. – Упирается лошадка, аж на задние ноги приседает, а сдвинуть телегу не может. Я её кнутом!.. Рвёт хомут, мотает её из стороны в сторону, и ни с места. Я ей ещё кнута!.. Она вдруг встала, опустила голову и со стоном, тихо заржала… Потом посмотрела на меня так, что я кнут выронил. Глаза-то у Гильзы, как две черносливины…
Венька глубоко вздохнул, задержал дыхание и протяжно выдохнул, словно сбросил с себя многолетнюю тяжёлую ношу. Походил по вагончику, потом снова сел на стул.
– С этого момента что-то изменилось во мне. Жалко, что ли, стало кобылу, не знаю, но только начал я её щадить. Вместо семи-восьми фляг, беру в один рейс четыре. Сам иду пешком. Пацаны на кухне матерятся, мол, халявой баки забиты. Я их посылаю – не трактор, одна лошадиная сила всего! Прапорщик однажды придрался, чего, мол, «удовольствие» растягиваешь, катаешься туда-сюда пустой. Ну, я ему: берегу вверенное мне казённое имущество, как было приказано – лошадь-то последняя… Видел бы ты, какая у него харя была в тот момент!.. – Венька широко улыбнулся воспоминаниям. – К Гильзе я стал приходить не с пустыми руками. То хлеба ей принесу, то морковочки, то сахару на кухне выпрошу. Сижу с ней, когда время есть, разговариваю. Рассказать-то было некому, что на душе творилось, вот с ней и беседовал каждый день. А она стоит, слушает, будто всё понимает. Вздохнёт вместе со мной и губою: «Пак-пак, пак-пак…». Знаешь, привязался я к ней! С подъёма сразу на конюшню. Ложусь, почему-то о Гильзе думаю! Представляешь – не о сестре, не о матери! О лошади! И так на душе тепло становится!.. Даже стихи о ней однажды сочинил… – Венька как-то незнакомо смущённо улыбнулся. – Утром прихожу, а она меня ещё издали по шагам узнаёт. На подходе слышу – тихонько ржёт, словно колокольчики звенят на удочке-донке. Я ей хлебца, а она улыбается глазами и губою: «Пак-пак…». Однажды меня в штаб на разборы вызвали, там снова началась компания против меня из-за аварии. В это время поехал вместо меня на Гильзе за халявой Серёга, свинарь. Нагрузил на неё чёрт-те сколько. Лошадь еле тянет, а он кнутом хлещет. Всю спину ей исполосовал, гад! – Венька сжал кулаки. – Ну, я и разбил ему морду по полной программе. Меня на «губу», его в санчасть… Через десять суток вернулся. Гильза рада! Так люди не радуются! Тихонько ржёт, губою своей шлёпает и трётся об меня, как собачонка… С сигаретой в зубах к ней приду, она глаза косит, уши прижимает и отходит в угол денника. Покуришь втихаря, к ней зайдёшь – тот же результат. Терпеть не могла курильщиков и табачного дыма. Вот так и бросил! – Венька, улыбаясь, утвердительно рубанул воздух.
Пашка скептически посмотрел на него.
– Да правда же! Там, в армии, и с выпивкой завязал, и с табаком. Нет, тянуло, конечно, что говорить. К тому же возможности были. Военный городок – вот он, за забором. Но как-то к Гильзе в таком виде приходить не хотелось… Далее всё закрутилось с новой силой. Аварию мне не простили. Об этом я тебе как-нибудь в следующий раз расскажу. О Гильзе хочу закончить… Прощались мы с ней… – Венька проглотил комок, поиграл кадыком, пожевал сжатыми губами… – Налей ещё чайку, – обратился он к Пашке. – Или просто воды. Пожалуйста…
Сделав несколько глотков, он с трудом настроился на финал своего рассказа.
– Она ничего не ела, нервничала. Наверное, чувствовала, что я уезжаю. Пришёл к ней в последний раз. Вещмешок на улице оставил. Китель с фуражкой снял, чтобы не волновать попусту. Куда там… Она положила мне голову на плечо, как мама на призывном. Стоит, вздыхает и губою своею: «Пак-пак, пак-пак…». Я этот её «пак-пак» потом во сне не раз слышал… Вот такая история про любовь к ближним своим и братьям нашим меньшим… Ладно, давай, поехал я… – Венька, не глядя в глаза, пожал руку Пашке и вышел из вагончика.
Глава пятьдесят вторая
– Привет, орлы-аланы! Когда в тёплые страны полетите, а то толпиться на конюшне уже сил нету!
Пашка, улыбаясь и чуть припадая на повреждённую ногу, подошёл к Таймуразу, Азамату и Ахмату. Он давно дружил с этими парнями из номера «Джигиты Северной Осетии». Их гастрольные пути-дороги часто пересекались. Это были знатные хохмачи и «гусары». Сейчас в их компании стоял и сдержано улыбался вечно серьёзный канатоходец Адам Виситаев. Они увлечённо о чём-то разговаривали, иногда заразительно смеялись. «Опять Азамат травит!» – подумал Пашка.
– Потерпи, дорогой! Будет и на твоей улице праздник! – Азамат протянул Пашке сигареты, тот отмахнулся. – Через четыре дня придёт коневозка, и пойдём на Курск. Там формируемся на Москву, а оттуда, даст господь – тада-татам-татам!.. – Азамат задрал голову, изобразил трубу, призывающую в поход, подытожил: – Может, куда-нибудь и в тёплые страны! Вот так-то, друг Пашка-Жара! Скоро будешь плакать и рыдать, нас, аланов, вспоминать!
– Ещё четыре дня! – Жара схватился за сердце. – Креста на вас нету, басурмане!
– Э-э! Рэзать будэм!.. – Таймураз театрально выпучил глаза, страшно ими завращал и якобы достал кинжал из ножен в обиде за «басурман».
– Безграмотный ты, Пашка-Жара! Мы, осетины, единственный народ на Северном Кавказе, который исповедует православие!
– Да ладно!..
– Вот тебе и ладно! Креста, говоришь, на нас нет? – Таймураз обратился к своим партнёрам – Пацаны, покажите!..
Под рубашками и майками на груди у каждого из них поблескивали крестики.
– А на тебе есть? А-а! То-то же!.. Мы, несмотря на вой ны и невзгоды, сохранили православие первозданным. Жара-Пашá! – Таймураз вернул ему «басурманина». – Ты не поверишь! Россия намного позже приняла христианство, чем мы!
– Да ладно! – повторился Пашка.
– Хлебом клянусь! В книгах можешь прочесть!
– Я слышал, что аланы – язычники! – Жара решил подлить масла в огонь. – К тому же некоторые из них иногда носят на груди и комсомольские значки…