Владимир Кулаков – Песочные часы арены (страница 14)
– Первое октября… Как ты мог это почувствовать, предугадать? Пройдет всего ничего, каких-то несколько лет и… Останутся твои строки, как исповедь, как завет всем нам, живущим…
– Пашка-а… Как же ты бесконечно далеко от меня! Но, может, в этот миг смотришь из недосягаемого космоса на нашу звезду. И я сейчас смотрю в ночное небо с Земли туда же. В это мгновение наши взгляды в космической точке соприкасаются. Мы снова вместе. Я улыбаюсь. Слышишь, улыбаюсь! Мы улыбаемся. Не видя друг друга. Но чувствуя! Как чувствуют планеты свое космическое притяжение. Это вселенский секрет космоса. Секрет вечной жизни. Бога. Вселенский секрет Любви. Нашей Любви…
Глава восемнадцатая
После очередных гастролей Пашка решил снова зайти в гости к художнику. Его тянуло к этому человеку. Он даже не пытался разбираться в причинах. Просто в его жизни чего-то не хватало. Чего-то очень важного, что не мог ему дать дядя Веня – по сути, его отец. Отец… Это тоже было причиной притяжения…
Сегодня настроение и мысли у Пашки были светлыми и свежими, как утро после дождя. Первого в этом году весеннего дождя…
Он приехал на «Арбатскую» и был неприятно удивлен. За эти несколько месяцев его отсутствия тут произошли изменения. Он не увидел привычной таблички в торце перрона. Вместо этого над дверью во всю стену черными буквищами сообщалось: «Буфет № 11» и ниже красным «М
Пашка набрал всякой всячины, затарился по полной. В руках он нес несколько пакетов с провизией. В Сивцевом Вражке его встретили радостным возгласом:
– Ну, сегодня будем пировать до заворота кишок! Нашим стройным фигурам хана!..
…Вновь крутилась шарманкой ручка кофемолки. Снова хрустящий звук терзаемого кофе. Уютно. Спокойно. Словно тебе шепнули на ушко: «Все будет хорошо…»
Пашка бродил по трем просторным комнатам, к стенам которых слоеными бутербродами жались картины в разнокалиберных рамах. Раздвигал их, рассматривал, ставил на прежние места. Картин было бесконечное множество. Доминировали пейзажи, жанровые картины. Портретов мало, в основном недописанные. Видимо, художник к этому виду живописи особенно не тяготел. Много картин было в стиле сюрреализма. Одну картину Пашка отставил в сторону, чтобы потом расспросить о ней.
– ДядьЖень!
С кухни раздалось:
– Слушаю, мой юный друг, страстный почитатель моего безумного таланта – в прямом смысле безумного.
– Когда вы успели столько картин нарисовать?
– В паузах между ничегонеделанием.
– И много было таких пауз?
– Вся жизнь…
В дверном проеме появился художник с кухонной тряпкой на плече. Подошел, стал рассматривать отставленную Пашкой картину. Там был нарисован летящий по небу спаниель с улыбкой и развевающимися от ветра ушами.
– Это что? – Решил уточнить мысль художника Пашка.
– Синяя птица.
– Здесь вроде как рыжая собака, похожая на спаниеля.
– Возможно. Люди не всегда видят истину. Собака летит? Летит. Значит, она в душе птица. Свободная, бродячая птица. А какого цвета надежда – кто знает? У кого-то синий. У меня вот рыжий…
– Почему рыжий?
– У нее были глаза такого цвета.
– У кого?
– У нее… – Художник отвернулся, всем своим видом показывая, что разговор о птицах счастья на сегодня окончен. Пашка внутренне одернул себя, понимая – за этим стоит что-то значимое и, кажется, больное…
Художник вдруг ожил, видимо сбивая волну неприятных для него воспоминаний.
– В этом сюжете я рассказал историю, как спаниель однажды нашел яйцо, высидел его. Из яйца вылупился гусь. Гусь стал учить спаниеля летать.
– И?
– Спаниель, в конце концов, полетел.
– Очередная сказка?
– Почему же – быль.
– Собаки летать не умеют.
– Те, которые умеют мечтать, полетят. Обязательно полетят!.. В знак подтверждения своих слов дарю тебе эту картину, мой цирковой друг. Мечтай, жонглер Павел Жарких! И обязательно полетишь. Высоко и далеко…