Владимир Козин – Под стук копыт (страница 72)

Не спит обида. Обнаженная, жадная, воспаленная. Властная. Болтливая.

Начало солнечного дела! Я любил тебя, а ты ударило меня, словно я… словно я… словно я — пес безумный, бездомный. Кого бьешь, отталкиваешь, кому красивую ночь — ночь вдохновенных снов — обращаешь в бессонницу?

Нестерпимо, а вытерпеть надо: не боги строят социализм, по люди — незнатные лица любых спелых возрастов, сообществ, духовной остолбенелости, дивной выносливости, прозорливости; прочные люди — люди-корешки, вылепленные из подлых подзолов, злых солончаков, безмолвной, бестравной, безродной земли.

Понимать надо, дорогой товарищ Табунов, а не обижаться: ты не рыцарь усталого образа, не задрипа, не бледнолысое воображало.

"Человек — это гордо звучит", — Феофилакт Симокатта, византийский историограф, сказал так тысячу триста лет назад.

Табунов начал закуривать; не закурил. "Упоительна любовь: другой человек — иной мир, и ты владеешь им!" Он поднял женщину на руки и понес через рельсы, в ближний сад.

Людей в саду не было, одна заря.

Из поздней зари донесся мальчишеский голос:

— Дяденька, тетенька, ваши пожиточки — чемоданчики корова на рога подымает!

— Пусть отнесет ко мне домой! — заорал Табунов.

Задорный крик его кончился дальним-дальним гудком паровоза из соседней пустыни.

Председателю Совета народных комиссаров Туркменистана Кайгысызу Атабаеву утром, когда он из Фирюзы вернулся в Ашхабад, донесли, что директор крупнейшего совхоза Артык Артыков оказался баем и бежал на свой колодец в песках. Советизация колодцев и пустыни заканчивается, и Артык-бай — по следам многих баев каракулеводов — попытается, наверное, убрать свое древнее добро в Афганистан.

Надо: уловить байский караван в сыпучих просторах; директором необъятного совхоза назначить иного человека.

Людей, людей! Где взять людей?

Всюду строили социализм. Никто точно не знал, как создавать его.

Россия бродила.

Очень интересна повседневность истории, история повседневности, живопись социализма в поту, отчаянии, хохоте, пыли, дури, величии. Народ верил, издевался, торжествовал, дрался — поразительный: сколько у проселочного народа мысли и вещих сил!

Когда я впервые ехал Мургабским оазисом в Кушрабат, я видел многое множество неведомых людей: на что они способны, откуда древность их, какие заветные у них слова и проклятия — власть одиночества, одичалости, преданности, — кто лишенец, кто грядущий, кто бывший, кто настоящий? Что им социализм — и что они социализму? Годы и обиды сильнее их — и трудная гордость их поникла, или душа их жадной убежденности без края, меры, червоточины?

Многое множество металось по России, липло к повсеместному загадочному социализму, поклонялось фанере, гвоздям, кирпичам, мануфактуре, надувало, воодушевлялось, драпало, возвращалось, изменяло, каялось, подковывалось, перековывалось, удирало подковавшись, являлось с повинной, увлекалось новизной просторов, оседало.

Найдите директора!

В тюрьме было тихо, тревожно.

В Шорабской долине над административным зданием, над директорским кабинетом — с разноголосым, шумным, медленным усердием — утверждали крышу. Не верилось, что в долине, забытой кочевниками, караванами, заблестит, как на проспекте, завершенно властное, важное здание. Приятно, если такому многочинному и многосердечному зданию ты отдавал себя, свою мысль — неповторимость своей жизни. Но нетерпимо, когда здание завершают на твоей голове — по ней стучат и топают.

Крыша есть крыша.

Питерский выселился в здание бывшей гарнизонной тюрьмы; временно, в остатний раз.

Было смутно, одиноко, и глаз сужался: настороженность!

Прорыв бедствий: Артык Артыкович сбежал, Антиохова срочно вызвали в Ашхабад, Табунов постыдно драпанул ("Бродяга с принципами! А кто будет дело делать?"), прелестная Шавердова лика не кажет, птичий спец!

Глупое, грубое насилие — одиночество! "Не то что посоветоваться, — облегчиться, поговорить не с кем! Кадры летучие, ползучие! Брать со всех подписку о невыезде! Вызвать Кабиносова с колодца: опять живет у костров, среди пастухов и псов, овечий бог, ни страстей, ни совещаний: небо да песочек — золотой век. Камбаров где?"

— Настасья Степановна!

Сила событий вдохновила секретаря: ее возбуждала жизнь, полная острых неожиданностей (если они кололи не лично ее, а безусое подрастающее общество). Заласканная событиями, она порозовела, свежая грудь ее поднялась, глаза блестели.

Питерский зажмурился; огромным чистым носовым платком отер лицо и спросил официально:

— Влюбились?

— Давно, когда вы целовали меня. Но мне лично это было безразлично!

— Кадры!.. Господи, когда же кончится царствие твое? Где наш постоянный корреспондент?

Настасья Степановна задумчиво покивала — и на Питерского стройными пальчиками:

— Раз. Два. Три. Четвертый!

— Выражайтесь законченно!

— Четвертый день как выбыл в Ашхабад. Михаил Валерьянович, я умею выражаться раз и навсегда, вы испытали однажды.

— Беседа официальная, Настасья Степановна, и не повторяйтесь, пожалуйста: у меня отличная память, как у осла, помню все мелочи жизни. Сижу один, как божьей милостью бывший царь на престоле, "ни тебе аванса, ни пивной" — вечность! Ой, мама моя рязанская!

— За это и ценят вас, Михаил Валерьянович!

— Кто?

— Женщины.

— Почему?

— Разносторонний вы, с вами не соскучишься!

— Официальной вы наконец можете быть, Настасья Степановна, или нет? Вторично…

— Срочная телеграмма вам из Ашхабада. Пожалуйста.

— Кадры подколодные!

В кабинет смело вошли Табунов и Шавердова.

Настасья Степановна скорбно воскликнула:

— Боги святые, я и не знала! Вместе удрали? Вернулись, самозванцы?

— Тихо, товарищи! — вскричал Питерский, в солдатском вдохновении встал из-за стола, ладонями придавил стол. — Телеграмма от нового директора — Баранова!

— Липа! — уверенно произнес Табунов.

— Официальным вы можете быть или нет, Виктор Ромэнович? — строго спросила Настасья Степановна.

— Ну как дети! — грозно прошептал Питерский. — Слушайте, спецы!

Четыре срочные телеграммы из Ашхабада: Питерскому, Табунову, Елю, Шавердовой — просьба прибыть на колодцы Геокча, где, по пути в Кушрабат, новым директором совхоза будет осмотрено стадо.

Все казалось посторонним.

Питерский не выспался.

Напрасно жена убеждала: "Миша, ложись!", "Миша, тебе — к поезду, рано утром!", "Не сомневайся, бухгалтер принесет на станцию все планы, сводки! И не в протоколах дело, а в ясной твоей голове, раз ты окончательно уверовал в проект Антиохова!", "Вспомни, Миша, каким бодрым, несгибаемым сделало Льва Николаевича Толстого крестьянское изречение: "Все образуется". Этот положительный пример…"

— Ой, да пойди ты со своим Львом Николаевичем!

— Толстой…

— Ну святыня, ну преклоняюсь, ну и что я должен делать с благодатью этой? Нашла время терзать меня классиками!

— Миша, ты не проворовался?

— "Власть тьмы"!

— Мне судить трудно. Но борьба рабочего класса с наследием царского режима не закончена, Миша, это есть и в "Правде" и в "Туркменской искре", в подвалах и передовых.

— Ты передовой человек, все собаки знают, — и оставь меня!

— Четверть Кушрабата и половина Мерва проворовались, и у тебя — третий "Ванька-Ключник"!..