Владимир Козин – Под стук копыт (страница 73)

— У меня полный распад мысли, весь я разорвался, Надя, ничего не понимаю, внутренне оборван, растрепан, — образно выражаясь, без штанов, как русалка!

— Миша, как же ты поедешь?

— На кой ляд новому директору собирать меня и всех спецов на Геокча? На колодцах Кабиносов сиднем сидит, главный специалист, не добьешься от него ни сводок, ни промфинплана, без овец и пастухов жить не может, интеллигент! А что я там?

— Может быть, новый директор сам крупный спец-овцевод?

— Директором должен быть туркмен: национальная политика, воспитание нацкадров! Образованный туркмен, он же — знаток каракулеводства? Нет таких. Пока. У тебя абстрактное мышление, — абстракций как блох! Где ты набираешься?

— Газеты пишут: колхозы и совхозы — кузница национальных кадров.

— Кузница!.. Каракумы, край страны, — улыбаешься всякому летуну залетному, как балерине!

— Не кричи, детей разбудишь…

— Кузница есть! Подумать только: ответственность перед человечеством — правильно построить первый социализм, небывалый! А как?

— Марксистски!

— Мешок инструкций — каждый месяц! Забежал в пустыню бродяга Табунов, засим прибыл бюрократ Антиохов. Не дураки: у одного — знания и задор, у другого — опыт и осторожность. Кому верить?

— Приляг, Миша, скоро — рассвет.

— Табунов — умница.

— Дезертир труда!

— Нет, не сбежал. Навострился было, но — любовь.

— Это слово — не для него.

— Все есть в человеке. Из человека надо лепить человека, а не муху, не вошь, не скорпиона. Не диалектик ты, Надя, а бестолочь.

— Ты лепил.

— Не закончил… Кто брал Зимний? Ангелочки "в белом венчике из роз, впереди — Исус Христос"? Кто дрался за власть Советов? Херувимы под общим руководством архангела Гавриила? Одиннадцать лет назад, когда расцветала за лесами и туманами, в бревенчатой избе, ты знала, что есть на свете бессмертное слово — марксизм?

— Миша, не надо, не брани меня!

— Ну и не ходи подбоченившись, пузом на народ: "Я — марксистка, а вы, прочие, — слякоть, смерды и смутьяны!"

— Табунов не нравится мне.

— Собачий субъективизм! Мы строим научный социализм — пли бабий: "захочу — полюблю, захочу — разлюблю"? Объективно — Надежда, я подчеркиваю: объективно — отважный бродяга Табунов полезнее всей пустоглазой солидности Антиохова, от которого нет-нет да и пахнет колониально-чиновной стервой!

— Так зачем же ты…

— Было совещание в райкоме. Конечно, подозрительного специалиста Табунова на совещание не пригласили: подозрительно умен, подозрительно хорошо знает пески, подозрительно независим в суждениях. Не один Табунов телом и душой томился в пустыне, но никто — даже Кабиносов — не прочитал о Каракумах столько, сколько ненасытный Табунов! Все, что можно по его заявкам, требованиям, спискам, мы выписывали, не жалея денег, из Москвы, Ленинграда, Ташкента, Ашхабада. Память у Виктора Табунова действительно подозрительная — как у шпиона гениального!

— Миша, Табунов — шпион!

— А Надежда Питерская — дура святая.

— Если ты докажешь, что Табунов не шпион, я соглашусь ходить в дурах!

— Сперва ты докажи, что Антиохов не шпион.

— Его все знают, он давно в Туркмении.

— Когда, откуда, с какой целью Антиохов, он же Истомин-Закаспийский, — приехал в Ашхабад?

— Миша, ты меня пугаешь?

— Два года назад — из Баку. В Баку — из Эривани, к армянам — от грузин, в Тифлис — из Новороссийска — Херсона — Одессы. Антиохов не летун, он — деловой путешественник, бывший царский штабс-капитан, интендантская крыса генерала Деникина и барона Врангеля, человечек пестрой масти, своевременно сдал красной разведке портовые склады Каркинитского залива и лично подвел командиру передового полка четырех карабахских и кабардинских чистопородных скакунов. Интендант был прощен. Интендант отрекся от родного класса. Интенданту доверили службишку в армейском обозе второго разряда. Интендант старался. Интендант советизировался. Истомин-Закаспийский — психолог, знает слабости человечьи, умеет скромно садиться в лучшее кресло, уважает благие чинные связи — через двоюродную бабку и родную тещу! Обновленный Антиохов с настырностью искал хлеба насущного и сдобы со сливочным маслом — и нашел спокойное кресло под солнцем Туркмении! Видишь…

— Вижу: бархан, на бархане — кресло, Антиохов командует, кругом — пустыня!

— Мать… троих детей, и сама — как дите! Сказочница!

— Антиохов — шпион или не шпион?

— Трус с курдюком!

В вагоне сидели молча. На жесткой скамье, лицом в полноту рассвета, в открытое окно, — три спеца; напротив — Питерский с портфелем.

Портфель был избыточно тучный; в руках Питерский держал листы скверной желтоватой бумаги и, вздыхая, читал.

Табунов держал в руках длинные неспокойные пальцы Шавердовой, ласкал их, пришептывая: "Птичка, вторая птичка, ой какая птичка, четвертая!.."

— Благодарю вас, — сдержанно произнес Питерский.

— Пожалуйста! — полным голосом отозвался Табунов. — Но не понимаю за что.

— Очень помогаете мне сосредоточиться.

Шавердова поспешно сунула руки в карманы своих парусиновых галифе и сказала:

— Сосредоточивайтесь, Михаил Валерьянович.

— В классических традициях бюрократизма, — дополнил Табунов. — Мой мудрый покойный папа любил говорить: "От бобра родятся бобрята, от бюрократа — хандра!" Когда я вижу жирный портфель, мне хочется воскликнуть: "Благодарю тебя, аллах всемогущий и милосердный, что ты сотворил меня из разноцветной глины разных стран и поколений, а не из литературной халтуры, макулатуры и ведомственных архивов!"

— Аллах сотворил вас из трепотни, — уверенно сказал Питерский.

Ель засмеялся, Шавердова улыбнулась, Питерский повеселел, отложил свои скверножелтые листы и откровенно оглядел Шавердову.

— Ой и осточертели же мне бумаги-бумажонки, доклады-докладенки, и начальство, начальство, начальство, как саранча библейская! Зачем директор вызывает вас на колодцы Геокча? Не понимаю! Разводить кур в барханах? Что им жрать в песках? Змей и ящериц?

— Птицеводство на базе пресмыкающихся, — с лукавой мечтательностью произнес Ель. — Оригинально, но вряд ли рентабельно.

— Роковые яйца! — вскинув руки, воскликнул Табунов. — Вкуснейшая вещь, гоголевский предмет!

— Успокойся, Виктор! — простосердечно сказала Шавердова и положила свою длинную ладонь на крепкое колено Табунова.

"Они — на "ты"! Все ясно!" Питерский подобрал свои скверножелтые листы, стараясь не замечать откровенно открытой шеи Шавердовой — удлиненной нежности ее.

— В каждом человеке надо чуять человечество, — горячо говорил Табунов. — Талант требует к себе талантливого отношения. Но у всякого века свои холуи и хамы. Они живы-живехоньки — следовательно, они приспособляются, следовательно, они развиваются, следовательно, они изменяются. Я — пролетарий, только руки мои пахнут не машинным маслом, а конским потом, и мысль отдана не автозаводу, а пустыне.

Питерский. — Кажется, вы собирались задать лататы?

Табунов. — От гильотины, которая бесстрастно вползла в нашу могучую пустыню.

Питерский. — Зачем вы расточаете свой дар, пылаете речью перед тремя слушателями?

Табунов. — Вспыльчивый, яро мыслящий оратор — всегда оратор!

Ель. — Он призрак возмездия — мрачные честолюбцы леденеют при взгляде на него.

Табунов. — Каракумский Шекспир! Когда я ехал в пустыню, я чувствовал, что несусь к мировой славе.

Питерский. — Теперь мне понятно, почему у вас — ни одного документа: зачем Шекспиру удостоверение личности?

Ель. — И у меня нет.

Питерский. — То есть как?

Ель. — Михаил Валерьянович, вы забыли, что ранней весной мы приехали в Кушрабат вчетвером — первозачинатели: классовая сволочь Артык Артыков, вы, зоотехник Кабиносов и я. Потом возникла Настасья Степановна, составила первый приказ. Артыков подписал, документов никто у меня не спрашивал — все ко мне привыкли. Очень просто.

Питерский. — Вы действительно экономист?