Владимир Козин – Под стук копыт (страница 70)

— Благородно, Иван, и бессмысленно. Ты на прочном пути, чистые люди уважают твой труд, береги его без колебании. Ты живешь теорией и практикой малых дел, а я максималист по натуре. Понятно?..

— Ни хрена не понимаю, Виктор!

— Задница, отставшая от века!

Ослы стояли, мудро развесив уши. Длинная, смуглой масти, ослица подошла сзади к Табунову и обнюхала его.

— Отстань! — Табунов оттолкнул ослицу. — Я ишак. Ишак слышит раньше, чем люди, и я тоже.

— Начальнику конного двора не пристало бежать.

И справку мио надо.

— И жену непорочную надо, и квартирку миловидную надо, и полочки лакированные надо, и на полочках — статуэточки подкрашенные. Аквариум с золотыми рыбками тебе не надо?

— Настасья Степановна, секретарша, шепнула: мне премию дадут.

— Ты, Ваня, невинный человек, простоволосый Адам. Я отбываю, Ваня. Через три часа.

— Как я без тебя жить буду, Виктор! Кто будет мне мозги вправлять?

— Совершенствуйся и не задирай башку. Не будь звездочетом!

— Он удерет на заре, с утренним поездом!

Напрасно Мария Шавердова убеждала Питерского ехать с ней в поселок — уговорить Табунова остаться в хозяйстве.

У Питерского смута возбужденных чувств — не возмущенная вельможность, нет, а сплетение трех чувственностей: прелесть одиночества с отзывчивой женщиной, которая "все понимает", сладкое одиночество сна и детская боязнь жены.

Но Надежда Мефодиевна Питерская не была ревнивой.

Напрасно вы, Михаил Валерьянович, опасались завистливой подозрительности своей жены: древним недугом она не страдала. Логика ваша мучительна: "Я человек, я ревнив; моя жена — человек; следовательно, и она ревнива!" Вы пугались призрака, призрачной выдумки своей; вы не очень верили в жизнь, в преизбыток ее противоречий, в бесконечность их противосочетаний.

Напрасно!

Напрасно вы отказались от ночной поездки в поселок, с Марией Шавердовой.

Табунов ушел.

— Чего ради мы прикатили на станцию ни свет ни заря? — спросил Юрочка.

— Безопасности ради, сынок!

— Перед басмачами ты героически держался, папа!

— Один раз можно быть дураком, дважды — не стоит.

— До поезда — уйма времени! Что делать, ума не приложу.

— Сыграем в "подкидного".

— Не чувствую в этом эстетической необходимости.

— Нахватался блатных слов у Табунова!

— Папа, Табунов — гений?

— Босяк!

— Бабушка сказала бы: "У папы опять завихрения мозга!"

— Твоя бабушка — дура пожилая, а Табунов — босяк, даже проводить не пришел, трепло, нахал, зря хотел я назначить его старшим специалистом совхоза: пост пустует, а Табунов — проворный докладчик, все понимает, пройдоха, с ним дружить бы и дружить! Блестящая сволочь!

— Ты уступаешь ему, папочка?

— Опыта у меня больше, но он здорово начитался! Когда бродяги успевают читать?

— У них нет бабушек: сидят, развалившись, в библиотеках и читают толстые книги.

На станцию приехали Виктор Табунов и Ванька-Встанька.

— Пожрать здесь нечего!

— Проживем на нервах. Главное в жизни — устойчивость общественного положения, мон шер. Мы честно втерлись в передовое общество, где раздают награды, распределяют славу, составляют протоколы, ставят печати, дают под зад коленкой не по старинке, а с предупреждением, — это очень мило и культурно!..

— Никакой музыки мне не надо с тобой, Виктор, ты, как гармонь, заливаешься — и все в лад, слушать тебя — такое удовольствие, что и жрать не хочется.

— Да? Благодарю. Я человек гармоничный. Причины чисто биографические: битье, мытье и катанье — вот мое краткое жизнеописание. Искусство всегда познавательно, биографии современников всегда поучительны.

Чуть свет Кабиносов разбудил замдиректора. Кабиносов.

— Вы хотите сохранить Табунова? Питерский. — Виктора Романовича? Да, конечно!

Кабиносов. — В таком случае дайте ему возможность отсидеться от страстей, пожить с книгами.

Питерский. — Так необходимо быть одиноким?

— Мысль Табунова запачкана, умные книги очистят ее, он вновь поверит в людей.

— Я сам в них не очень верю.

— Живая вера ровной жизнью не живет!

— Я дам Табунову командировку в Ашхабад, в Туркменкульт, на десять суток.

— Спасибо за Табунова, Михаил Валерьянович!

— Я делаю это в интересах хозяйства. Я кровь проливал и вшей кормил, а строго социализм на мешках директив. Это — научный социализм?.. — вскричал Питерский.

— Люди копили социализм издавна, бессознательно. Никто не знает, как строить его. Надо воображать, мечтать — и знать, знать, знать! Меня научили учиться всегда! Этим я обязан старикам профессорам Михаилу Федоровичу Иванову и Ивану Ивановичу Калугину.

Кабиносов поспешил на станцию.

Кабиносов. — Почему вдруг уезжаете и зачем нашим лучшим людям ломаете мозги?

Антиохов. — То есть позвольте! С кем вы разговариваете? Я — Антиохов.

Кабиносов. — Я — старший зоотехник Кабиносов!

Антиохов. — Пожаловал наконец! У вас не хозяйство, а дом терпимости, беспутство, безобразия, басмачи! Где директор?

Кабиносов. — Задал лататы!

Антиохов. — В Ашхабад? Жаловаться? "Башуста, бисмилла, туркменчилик, хвала аллаху за ислам…" Номер не пройдет, на-кось выкуси, у меня тоже связи!

Кабиносов. — Директор Артыков ушел на дальние пески, на свой колодец. Наверное, драпанет за кордон.

Антиохов; — Басмач!

Кабиносов: — Табунов покидает хозяйство. Из-за вас.

Антиохов. — Скажите вашему Табунову: отдам под суд!

Кабиносов; — Вон сидит Табунов, сами скажите!

— Нет, я должен умолять Табунова! — вяло, с досадой произнес Антиохов, встал и пошел.

Приблизился. Осмотрел Табунова. С головы до ног. Пятясь, отошел. Вновь настороженно, хитро, начальственно осмотрел. С ног до головы.