Владимир Кожевников – Водохранилище (страница 2)

Берег встретил его тишиной. Той особенной тишиной, которая бывает только у воды — когда нет ветра, нет птиц, нет насекомых, и кажется, что весь мир затаил дыхание. Нэйтан вышел из машины, включил фонарь, хотя ещё было достаточно светло — сумерки только начались, — и пошёл по обнажившемуся дну.

Ил чавкал под ногами. Пахло гнилью и ещё чем-то — сладковатым, густым, тяжёлым. Фундаменты домов возвышались вокруг, как надгробия. Нэйтан посветил на один из них — бетон был покрыт слоем зелёной слизи, водоросли и мох, которые выжили в темноте, теперь медленно умирали на воздухе.

Он шёл дальше. Мимо остова дерева, мимо чего-то, что могло быть ржавой тележкой, мимо груды камней, которые когда-то были стеной.

И тут он увидел следы.

Они начинались у воды — там, где ещё оставалась тёмная полоса, — и вели вглубь берега. Босые. Детские. Много. Нэйтан присел, посветил фонарём. Следы были глубокие, чёткие, как будто оставлены вчера. Или сегодня. Но это было невозможно — ил подсох, затвердел, и чтобы оставить такие следы, нужно было идти по нему, когда он был ещё мягким.

Нэйтан пошёл по следам. Они петляли между фундаментами, огибали остовы деревьев, и вели — он понял это, когда прошёл метров пятьдесят, — к тому, что когда-то было церковью. Он узнал её по остаткам фундамента — более массивного, чем у жилых домов, с характерными выступами, которые могли быть контрфорсами.

Следы обрывались у входа.

Нэйтан посветил внутрь. Фундамент был заполнен илом, но в центре, там, где когда-то был пол, ил был потревожен — как будто что-то выкопали. Или закопали.

Он шагнул внутрь. Ил чавкнул, провалился под ногой — Нэйтан потерял равновесие, схватился за край фундамента, и фонарь выпал из руки. Луч упал на что-то в углу.

Тело.

Оно лежало на спине. Мальчик. Лет четырнадцать, может, пятнадцать. Волосы тёмные, спутанные, покрытые илом. Глаза закрыты. Одежда — что-то старое, несовременное: рубашка с длинными рукавами, брюки, которые когда-то были тёмными. На ногах — ботинки, разбухшие от воды.

Нэйтан поднял фонарь, посветил на лицо. Кожа была бледная, но целая — ни следов гниения, ни следов животных, ни малейшего признака того, что тело провело под водой десятилетия.

И тут мальчик открыл глаза.

Нэйтан отшатнулся. Сердце ударило в горло — раз, другой, третий. Он стоял, не дыша, глядя, как мальчик смотрит на него — спокойно, без страха, без удивления. Как будто ждал.

— Ты пришёл, — сказал мальчик. Голос был тихий, но отчётливый. — Она сказала, что ты придёшь.

Нэйтан не мог говорить. Не мог двигаться. Он стоял и смотрел, как мальчик медленно садится — ил стекал с его одежды, с волос, с лица, — и поднимает руку. В кулаке у него был камень. Гладкий, чёрный, отполированный водой до блеска. На камне была вырезана спираль.

— Возьми, — сказал мальчик. — Это твоё. Ты оставил его здесь, когда был маленьким.

Нэйтан протянул руку. Пальцы коснулись камня — холодного, гладкого, — и в этот момент что-то произошло. Как будто внутри головы открылась дверь, которую он сам замуровал много лет назад. Он вспомнил. Себя — маленького, лет шести. Как он стоял на этом самом месте — тогда здесь была церковь, настоящая, не под водой, — и Элиас Вейн, старик с белой бородой, дал ему этот камень. «Держи, мальчик. Пока ты его держишь, ты помнишь. Когда потеряешь — забудешь. Но камень вернётся. Они всегда возвращаются».

Нэйтан тогда не понял. Он потерял камень — или выбросил, не помнил. А теперь камень вернулся.

Мальчик улыбнулся. И закрыл глаза. И снова лёг.

Нэйтан стоял, глядя на него. Потом посмотрел на камень в своей руке. Потом — на воду, которая виднелась вдалеке, за фундаментами.

Вода начала подниматься.

Медленно, почти незаметно, но она поднималась. Нэйтан видел, как тёмная полоса приближается, как ил темнеет, напитываясь влагой, как вода возвращается — не как вода, а как что-то другое. Что-то живое. Что-то, что проснулось.

Он положил камень в карман. Взял тело мальчика — оно было лёгким, слишком лёгким, — и понёс к машине. Он не знал, что с ним делать. Не знал, кому звонить. Но он знал, что не может оставить его здесь.

По дороге к машине он споткнулся. Посветил вниз.

Из ила торчала рука. Детская. Маленькая. Пальцы были сжаты в кулак.

Нэйтан не стал разжимать. Он просто пошёл дальше.

За его спиной вода поднималась. Медленно. Как будто просыпалась.

Глава 2. Голоса под водой

Пастор Иеремия Уайт не верил в бога уже три года.

Это не было кризисом веры в том смысле, который вкладывают в это слово богословы, — мучительные поиски, сомнения, борьба с ангелом до рассвета. Нет, это было хуже. Это была пустота. Как будто внутри него кто-то выключил свет, и он всё ещё ходил по комнате, натыкаясь на мебель, но не мог найти выключатель. Он всё ещё вёл службы, всё ещё произносил проповеди, всё ещё утешал прихожан — но каждое слово давалось ему с трудом, как будто он говорил на чужом языке, которого не понимал.

Три года назад умерла его жена. Рак. Быстрый, агрессивный, беспощадный. Пастор молился — дни и ночи, стоя на коленях, до крови, до потери сознания. Он молился так, как не молился никогда в жизни. И ничего не произошло. Она умерла в больнице, одна, ночью, и медсестра сказала, что последнее, что она прошептала, было его имя. Но он не успел. Не успел приехать, не успел попрощаться, не успел сказать ей то, что должен был сказать.

После похорон он вошёл в церковь, встал перед алтарём и ждал. Ждал, что что-то произойдёт. Что бог ответит. Что будет знак. Но ничего не было. Только тишина. Такая тишина, что он слышал, как бьётся его собственное сердце. И тогда он понял, что бога нет. Или что бог есть, но ему всё равно. И то, и другое было одинаково невыносимо.

В ту ночь, когда вода ушла, он стоял у окна своего дома — старого пасторского дома, построенного ещё в прошлом веке, с высокими потолками и скрипучими половицами, — и смотрел на водохранилище. Оно лежало внизу, тёмное и гладкое, как огромный чёрный глаз, и в этом глазу отражалась луна — бледная, призрачная, как утопленница.

Пастор знал, что вода ушла. Он видел это днём, когда ходил к берегу. Видел обнажившиеся фундаменты, чёрные остовы деревьев, ил, блестящий на солнце. Видел и то, что лежало на этом иле — тела. Много. Детских. Но он не сказал об этом никому. Не потому, что боялся, — он давно уже ничего не боялся. Просто не знал, что с этим делать. И ещё — он не был уверен, что видел это на самом деле. В последние годы ему часто казалось, что он видит то, чего нет.

Он отошёл от окна, сел в кресло — старое, продавленное, с запахом пыли и воска, — и закрыл глаза. В голове было пусто. Той особенной пустотой, которая приходит, когда ты перестаёшь слышать голос бога. Или когда понимаешь, что никогда его не слышал.

Стук в дверь раздался неожиданно. Пастор вздрогнул, открыл глаза. Было поздно — почти полночь. Он не ждал гостей.

Он поднялся, пошёл к двери. Открыл.

На пороге стояла девочка. Лет тринадцать, может, четырнадцать. Худая, бледная, с длинными тёмными волосами, которые падали на лицо, как занавес. Она была босиком, несмотря на холод, и её ноги были покрыты грязью — той самой, чёрной, жирной, которая остаётся, когда вода уходит.

— Пастор, — сказала она. Голос был тихий, но отчётливый. — Я слышу её.

Пастор смотрел на неё. Он знал эту девочку — её звали Лили Мэй, она была из семьи, которая жила на другом конце городка, у самой плотины. Её мать умерла прошлой зимой — утонула, провалившись под лёд. Говорили, что она пошла на водохранилище ночью, одна. Никто не знал зачем. Пастор тогда проводил похороны — и помнил, как Лили стояла у могилы, не плача, с сухими глазами, и смотрела не на гроб, а на воду.

— Что ты слышишь? — спросил пастор.

— Маму, — ответила девочка. — Она зовёт меня. Из-под воды.

Пастор почувствовал, как что-то холодное шевельнулось у него в груди. Не страх — он давно разучился бояться. Что-то другое. Что-то, что было похоже на узнавание.

— Заходи, — сказал он. — Ты замёрзла.

Она вошла. Прошла в гостиную, села на диван — маленькая, мокрая, грязная, — и посмотрела на пастора своими огромными глазами, в которых не было ни страха, ни печали. Только ожидание.

— Ты веришь мне? — спросила она.

Пастор молчал. Он не знал, что ответить. Он не верил в бога, но он верил в зло. В то, что есть вещи, которые нельзя объяснить, но которые существуют — реальные, как камень, как вода, как смерть. И он знал, что вода в Хармони всегда была неправильной.

— Расскажи мне, — сказал он. — Что ты слышишь?

Девочка закрыла глаза. Помолчала. Потом заговорила — медленно, как будто вспоминала слова на незнакомом языке:

— Она говорит: «Лили, иди ко мне. Я жду тебя. Я покажу тебе, где мама. Я верну тебе маму». — Девочка открыла глаза. — Это не мамин голос. Мама говорила по-другому. Но он похож. Как будто кто-то выучил мамины слова, но не выучил её голос.

— Когда ты это слышишь?

— Всегда. С тех пор, как вода ушла. Днём, ночью. Даже когда я сплю. Она зовёт.

Пастор подошёл к окну, посмотрел на водохранилище. Вода блестела в лунном свете, чёрная и гладкая. И в этой гладкости было что-то неправильное. Что-то, что смотрело на него в ответ.

— Ты не должна идти, — сказал он. — Слышишь? Не должна.

Девочка открыла глаза. Посмотрела на него.