Владимир Кожевников – Синдром Орфея (страница 1)
Владимир Кожевников
Синдром Орфея
Глава 1. Пустой трамвай
Капля упала на линзу его очков, мгновенно превратив мир в размытую растровую сетку, напоминающую зависший экран старого ЭЛТ-монитора. Виктор Снегирев поднял воротник ветровки. Дождь в этом районе столицы всегда был каким-то химическим: он не пах свежестью, он пах мокрой пылью и тоской по неслучившемуся отпуску. Сорок пять лет — возраст, когда любое природное явление воспринимаешь сквозь призму бытовых неудобств.
В бывшем НИИ «Спецчастотстрой», которое сейчас энергично потрошили под кластер «креативных индустрий», стоял запах старой изоленты и крысиного яда. Виктор работал здесь уже месяц — демонтировал кабельные трассы, ведущие в никуда. Это была работа патологоанатома технического прогресса. Сегодня он вскрывал антресоли «комнаты № 4», где, судя по слоям пыли, нога человека не ступала с момента похорон Брежнева. За фанерной перегородкой, оклеенной пожелтевшими газетами «Правда» с призывами к ударной вахте XI пятилетки, он нашел его.
Сейф был вмонтирован в стену. Неказистый, но крепкий. Виктор, чертыхаясь, возился с монтировкой, пока дверца с чавкающим звуком не отошла. Внутри пахло временем. Не затхлостью — именно временем. Осциллограф, тяжелый, как надгробие радиолюбителю, и лампа. Она лежала в пенопластовом ложе, выстланном малиновым бархатом. Стекло цвета воронова крыла поглощало свет налобного фонарика. На цоколе была выцарапана гравировка: «Г-414, обр. 1962». Внутри, в вакуумной колбе, сонно перекатывался шарик ртути. Виктор машинально сунул странный предмет в рюкзак — привычка барахольщика, выработанная годами походов на радиорынки Митино. «Лампа бегущей волны», — решил он. — «Или что-то для старых радаров. Продам».
Трамвай подошел неслышно, словно вынырнул из влажной пелены сумерек. Старый чешский вагон «Татра Т3». Виктор удивился, но заскочил в открывшуюся дверь, спасаясь от мороси. Салон был пуст. Кондуктора не имелось. Касс-турникетов тоже. Внутри царил идеальный, музейный порядок начала восьмидесятых: пластиковые сиденья цвета топленого молока, поручни, обмотанные синей изолентой, и круглые плафоны, источавшие густой, ламповый желтый свет. Пахло нагретым дерматином и неожиданно — карамелью «Взлетная».
Виктор сел у окна. Он рассеянно взглянул на свои Apple Watch. Дисплей мигнул и погас, хотя зарядка была 80%. «Ну вот, еще и часы накрылись», — подумал он с досадой.
Трамвай тронулся. Виктор поднял глаза на окно.
Первым, что бросилось в глаза, было отсутствие тонировки и стеклопакетов. Дома за окном словно сбросили пластиковую чешую сайдинга и обнажили кирпичную плоть. Исчезли вывески с кричащими шрифтами, исчезли билборды. Вместо них по стенам тянулись красные полотнища: «Решения XXVI съезда — в жизнь!». По проезжей части, чавкая по лужам, шли колонны грузовиков ЗИЛ-130 с прицепами.
— Хороший спецэффект, — прошептал Виктор, пытаясь успокоить внезапно забившееся сердце. — Реконструкция? Флешмоб? Слишком масштабно.
Он оглянулся в поисках скрытых камер. Их не было. Рюкзак на коленях стал теплым. Словно туда положили грелку. Виктор расстегнул молнию. Черная лампа Г-414 пульсировала фиолетовым огнем. Ртутный шарик внутри больше не лениво перекатывался — он вращался с бешеной скоростью, образуя сплошное серебряное кольцо. Сквозь черное стекло лампы кожа на пальцах Виктора стала казаться прозрачной, обнажая синие русла вен и белые кости фаланг.
«Паника — это нерациональная трата энергии», — всплыла в голове фраза из старого учебника по кризисному менеджменту. Виктор заставил себя дышать ровно. Он проанализирует ситуацию. Гипотеза №1: он упал с лестницы в НИИ и сейчас в коме. Сон. Гипотеза №2: гипноз или эксперимент спецслужб. Гипотеза №3 (самая бредовая): эта штука работает как якорь времени, и трамвай проскочил через какой-то хрональный разрыв. Как пакет данных через прокси-сервер.
Трамвай дернулся и замер. Двери со звуком выстрела пневматики разошлись в стороны.
— Конечная, гражданин! Прибыли.
Голос был молодой, с зычным командирским звоном, каким обычно подгоняют отстающих на субботнике. Виктор, прижимая к груди вибрирующий рюкзак, ступил на асфальт. Запах ударил в нос — остро, физически ощутимо. Смесь разогретого машинного масла, хвойной стружки (видимо, где-то рядом был склад) и дешевого трубочного табака. Воздух был неожиданно прозрачен, несмотря на пасмурное небо. Сетчатку не резали лазерные вспышки рекламных щитов.
Перед ним было трамвайное депо. На кирпичном фасаде висела огромная, выцветшая от солнца табличка с золотым тиснением: «Трамвайное депо имени Н.Э. Баумана. Обеспечим образцовую работу транспорта!». Но центр композиции занимал портрет. Огромный, метра три в высоту, портрет Константина Устиновича Черненко. Художник явно старался придать взгляду вождя стальную решимость, но вышло иначе. С портрета смотрел смертельно больной, утомленный старик в плохо сидящем пиджаке с Золотой Звездой Героя. От портрета несло типографской краской и трагической обреченностью целой эпохи. У ног портрета стояли горшки с искусственными цветами.
К Виктору подошел вагоновожатый, рыжий парень с брызгами уличной грязи на голубой форме.
— Товарищ пассажир, — обратился он, но уже мягче, заметив растерянный и бледный вид незнакомца, — вам помощь нужна? Вы какой-то... нездешний. Одежка у вас больно заграничная, не для нашей погоды. Артист, что ли?
Виктор открыл рот, чтобы ответить, но тут рюкзак завибрировал с такой силой, словно там заводился двигатель внутреннего сгорания. Лампа перешла в режим ультразвука. Тишина вокруг лопнула, расколовшись на стеклянные осколки звуков. Он понял, что нужно срочно дать хоть какое-то правдоподобное объяснение, и, ухватившись за подсказку, выпалил:
— Да, артист... цирковой. По технической части больше. С железками разными работаю, реквизит чиню.
Вагоновожатый хмыкнул, оглядев его странную одежду ещё раз, и, кажется, принял это объяснение — по крайней мере, как временное.
Он стоял на территории трамвайного депо имени Баумана. Город Москва. Союз Советских Социалистических Республик. Июнь 1984 года.
И он понятия не имел, как заглушить эту чертову лампу, чтобы уехать обратно.
Глава 2. Товарищ Снегирев
Сергей Петрович Бойко, вагоновожатый пятого маршрута, обладал уникальным для советского человека 1984 года инстинктом: он чуял выгоду задолго до того, как она обретала материальную форму. Предложенная сигарета «Marlboro» обожгла горло, и он подавил кашель, стараясь не показать слабость. Сигареты из дьюти-фри были крепче «Родопи» и пахли не табаком, а капиталистическим раем. Но именно это и насторожило Сергея. Такие сигареты просто так не предлагают потерявшиеся артисты. Такие сигареты предлагают люди, которым что-то нужно. Или у которых есть что скрывать.
Сергей оглядел незнакомца ещё раз. Кроссовки с толстенной подошвой («Наверное, в них можно ходить по гвоздям»), часы, похожие на маленький телевизор, но показывающие странный циферблат, и ткань куртки — мягкая, немнущаяся, чёрт знает, что. «КГБ проверяет бдительность на местах?» — мелькнуло в голове Сергея. Была такая практика — засылали провокаторов. Если он сейчас поднимет шум и вызовет милицию, а это окажется проверка, то его же и обвинят в отсутствии политкорректности. Если же это настоящий лазутчик, то его надо брать тепленьким, но с поличным. Пока что единственным «поличным» был странный рюкзак. Тактически выгоднее всего было изолировать чужака на территории депо, доложить по инстанции, а пока использовать его в своих целях. В конце концов, если он шпион, то медаль «За бдительность» не помешает. А если просто артист-технарь, как он сам сказал, — то и вовсе ценный кадр, который может пригодиться.
— Ладно, товарищ артист, — Сергей нацепил на лицо маску простецкого парня. — Пойдёмте в Ленинскую комнату. Там разберёмся.
Они двинулись вдоль кирпичной стены. Где-то в динамиках хрипело радио — передавали сводку о ходе уборочной страды в Нечерноземье. Пахло смолой от шпал и мокрой угольной пылью. Виктор миновал тяжёлую, обитую чёрным дерматином дверь и оказался в пространстве, которое, казалось, было сердцем идеологической машины депо.
Ленинская комната была невелика, но дышала той особой торжественной строгостью, которую создают кумачовые знамёна в углах и непременный бюст вождя на подставке из лакированного дерева. Пахло мастикой для пола, старой бумагой и застоявшимся табачным дымом — видимо, местное начальство позволяло себе здесь курить втихаря. На стене, над длинным столом для совещаний, висел отрывной календарь, застывший на ноябре прошлого года, и плакат с суровой женщиной в красной косынке: «Не болтай! Бдительность — наше оружие».
Сергей, войдя, машинально одёрнул гимнастёрку — сработал рефлекс; при Ильиче не расхлябываются. Он кивнул Виктору на стул, а сам опустился на соседний, стараясь не греметь ножками по крашеному полу.
— Значит так, — произнёс он вполголоса, косясь на дверь, — здесь нас никто не потревожит. В Ленинскую без спросу не суются...
В этот момент дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова уборщицы тёти Зины. Её начёс дрожал от возмущения. — Серёж! Ты что ж расселся? Компрессор опять плюнул соляркой! Звонили из диспетчерской. Если до утра не сделаем, весь график накроется.