Владимир Кожевников – Резонанс (страница 3)
Алексей кивнул, но в голове уже зарождалась тревожная мысль: а что, если я не смогу удержаться? Что, если когда-нибудь я решу, что «крайняя необходимость» — это любой мой каприз?
Он отогнал эту мысль. Пока что он был учеником. А ученикам не положено сомневаться в учителях.
***
Первые недели превратились в изнурительную рутину. Каждый день — по шесть часов тренировок: ментальная концентрация, фильтрация фона, распознавание эмоциональных окрасок, построение ментальных блоков. Кира учила его ставить «зеркальную сферу» — воображать вокруг головы оболочку из матового стекла, о которую разбиваются чужие мысли. Получалось не сразу. Алексей то слышал слишком много, то ничего. У него болела голова, закладывало уши, раз за разом шла носом кровь. Но он упрямо продолжал.
По вечерам, после ужина, ученики собирались в общей гостиной — смотрели телевизор, играли в настольный теннис, читали. Алексей поначалу сторонился всех, но постепенно начал привыкать. Денис оказался неплохим парнем — циничным, с чёрным юмором, но надёжным. Его дар резонатора позволял усиливать чужие импульсы, и во время спаррингов они с Алексеем учились работать в паре. Это было похоже на танец: Алексей «ловил» цель, Денис «усиливал» сигнал, и вместе они могли читать мысли на расстоянии до километра.
Однажды, после особенно тяжёлого спарринга, когда оба валялись на матах с носовыми кровотечениями, Денис вдруг спросил: «Слушай, а ты не боишься, что после всего этого тебя просто… сотрут? Ну, как использованную флешку?»
Алексей повернул голову. Денис смотрел в потолок, и его мысли были цвета мокрого асфальта — тяжёлые, липкие.
«Не знаю, — честно ответил Алексей. — А ты?»
«Я уже был в коме, — Денис усмехнулся. — Когда дар только проснулся. Год провалялся в больнице. Мать чуть с ума не сошла. А потом пришли эти… из СВР. Сказали, что вылечат. И вылечили. Но я им не верю. Никому не верю, кроме нас, сенсетивов. Мы — своя стая. Остальные — чужие».
«А Кира?»
«Кира — другое, — Денис помолчал. — Она была в плену у "Химеры". Десять лет. Её парня убили на глазах. Она знает, что такое боль. Поэтому она нас не предаст».
Алексей запомнил эти слова. И они поселились где-то глубоко, под рёбрами, холодным комком.
***
Однажды, через месяц после начала тренировок, Кира привела его в подвал. Там, за герметичной дверью, находилась комната, которую Алексей сначала принял за карцер. Но это было нечто иное.
В центре комнаты стояло кресло с ремнями, вокруг — мониторы, датчики, множество проводов. На стене висела фотография — молодая женщина с весёлыми глазами, обнимающая ребёнка.
«Это моя дочь, — сказала Кира. Голос её был ровным, но ментальный фон дрожал, как натянутая струна. — Её убили, когда я была в плену. Мне сообщили через год после освобождения. Она была обычной. Без дара. Ее убили просто потому, что она были связаны со мной».
Алексей молчал. Он не знал, что сказать.
«Я рассказываю тебе это не для того, чтобы вызвать жалость, — Кира повернулась к нему. Её глаза штормового моря смотрели в упор. — А чтобы ты понял: цена ошибки — жизнь. Не твоя. Тех, кто рядом. Ты думаешь, что тренируешься, чтобы управлять своим даром. На самом деле ты учишься защищать других. Запомни это».
Она выключила свет, и они поднялись наверх. Но слова Киры остались с Алексеем, как клеймо.
В ту ночь он не спал. Сидел на подоконнике, глядя на звёзды (сквозь ментальный купол они казались чуть размытыми, словно через матовое стекло), и думал о маме. О папе. О том, что они даже не подозревают, где он на самом деле. И о том, что, возможно, так и должно быть. Чем меньше они знают, тем безопаснее.
Но где-то в глубине души зарождалось другое чувство — горькое, острое, как заноза. Одиночество. Не то, которое он чувствовал раньше, когда его дар только просыпался. А другое — одиночество человека, который навсегда отделён от обычного мира стеклянной стеной. Он видел чужие мысли, но не мог поделиться своими. Он знал чужие тайны, но не мог рассказать о своих. Он был сенсетивом. И это звание было одновременно даром и проклятием.
За стеной кто-то плакал во сне. Женщина. Маргарита, кажется. Ей снилась дочь. И дочь во сне была жива.
Алексей закрыл глаза и, сам не зная зачем, отправил импульс — тёплый, успокаивающий, как колыбельная. Не мысль, а ощущение. «Всё будет хорошо. Ты не одна». Он не знал, дойдёт ли импульс. Не знал, поможет ли. Но ему показалось, что плач стих.
Так он впервые использовал свой дар не для задания, а для сострадания. И это чувство — странное, почти забытое — оказалось сильнее любой ментальной атаки.
***
На втором месяце тренировок Алексей впервые участвовал в полноценной операции. Не той, где нужно было просто считывать мысли — а полевой, с выходом в город. Легенда: студент МГИМО, племянник советника по культуре, направляется на дипломатический приём в посольство одной из стран Восточной Европы. Цель: выявить среди гостей «спящего» агента «Химеры», который, по данным разведки, должен был получить инструкции.
Вечером перед операцией Алексей не спал. Он лежал в своей комнате, перебирал в голове детали: имя, биография, жесты, акцент. Кира дала ему досье, которое нужно было выучить наизусть. Но дело было не в досье. Дело было в страхе.
Впервые за долгое время он выходил в мир обычных людей — не как Алексей Воронцов, подросток из Черёмушек, а как агент. И этот мир не должен был ничего заподозрить.
В четыре утра его разбудил Денис. «Собирайся. Звягин ждёт».
В гараже особняка их ждала чёрная «Волга» с затемнёнными стёклами. Звягин сидел на переднем сиденье, курил (в машине было накурено, и Алексей закашлялся) и молчал. Рядом с ним сидела Кира — в строгом костюме, с заколотыми волосами, похожая на чиновницу из министерства.
«Легенда, — сказал Звягин, не оборачиваясь. — Ты — Егор Белов, студент второго курса, специализация — культурная дипломатия. Твоя тётя — Марина Белова, советник по культуре. Она действительно существует и работает в посольстве. Она в курсе легенды. Если что — ссылайся на неё. Вопросы?»
«Нет», — ответил Алексей, хотя вопросов была тьма.
Машина тронулась. Москва за окном была ещё сонной, утренние сумерки подсвечивали шпили высоток розовым. Пахло бензином, мокрым асфальтом и свободой — такой близкой и такой недоступной.
В банкетном зале посольства, среди хрусталя и дипломатических улыбок, Алексей чувствовал себя чужеродным элементом. На нём был строгий костюм, волосы тщательно уложены, лёгкий макияж скрывал юношеские прыщи. Пропуск холодил карман. А в висках нарастал знакомый гул — приближение толпы, напитанной скрытыми мотивами.
Он шагал по залу, делая вид, что рассматривает картины на стенах. На самом деле он «прощупывал» каждого гостя. Их мысли были как слоёный пирог: на поверхности — этикет, вежливые фразы («какая прекрасная выставка», «очень рад знакомству»), глубже — расчёты, страхи, желания. Большинство думали о деньгах, связях, карьере. Ничего криминального.
Но потом он наткнулся на атташе. Грузный мужчина с орденской планкой на лацкане, с бокалом минеральной воды в руке. С виду — скучающий дипломат. Но внутри… внутри его сознание было картой. Перед внутренним взором Алексея проплыла карта Восточной Европы, помеченная алыми шевронами. Там, где шевроны сходились, пульсировало слово: «Химера». Вкус горелого сахара — ложь, когда он говорил о «гуманитарном сотрудничестве».
Алексей аккуратно, как учили, снял слепок — не мысли, а образы, упаковал их в ментальный контейнер (представил их как маленькую коробочку, обмотанную нитками) и передал через резонатор — микрочип за ухом.
Операция длилась одиннадцать минут. Когда он вышел под мокрый снег, ладони дрожали, но не от холода. От осознания: он только что предотвратил нечто большое, что пока не имело названия. Или запустил цепь событий, которая сомнёт его самого.
В машине Звягин сказал только: «Молодец». И больше ни слова. Но в его мыслях Алексей уловил: «Мальчишка справился. Но следующий раз будет сложнее. Надеюсь, он выдержит».
Кира сжала его плечо. Её мысль была тёплой: «Ты готов».
Но Алексей не чувствовал себя готовым. Он чувствовал себя стеклянным — прозрачным для всех, кто умеет смотреть. И это было самое страшное.
***
В ту ночь он долго стоял под душем, смывая с себя чужой пот, чужие страхи, чужие мысли. Вода была горячей, почти обжигающей, но внутри всё равно было холодно. Дар перестал быть болезнью. Он стал обязательством. Вписанным в контракт, под которым Алексей ещё не расписывался, но уже не мог отказаться.
Перед сном он достал из рюкзака старую фотографию — мама, папа, он сам в семь лет, с удочкой на берегу Оки. Солнце, улыбки, беззаботность. Другой мир. Мир, в который он, возможно, никогда не вернётся.
Он спрятал фотографию под подушку и закрыл глаза. Завтра новый день. Новые тренировки. Новые задания. И где-то там, в темноте, ждало слово, которое станет его судьбой.
«Химера».
***
На следующий день началась вторая фаза обучения — боевая телепатия.
Если раньше Алексей учился слушать и прятаться, то теперь — атаковать и защищаться. Сознание сенсетива, объясняла Кира, — это не приёмник, а трансивер. Оно способно излучать импульсы, способные оглушить, дезориентировать, внушить кратковременную иллюзию или даже остановить сердце. «Но последнее — крайняя мера, — добавляла она с металлом в голосе. — Мы не убийцы. Мы — эхо, возвращающее посыл отправителю усиленным».