Владимир Кожевников – Пыльца чужих садов (страница 3)

Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Калеб пошатнулся, мир вокруг поплыл, окрасившись в цвета, которых он раньше не видел. Мара подхватила его, ее крепкая рука сомкнулась на его локте.

— Капитан! Что вы видели? Какие были ощущения? — ее голос был напряжен до предела.

— Они знают, что я потерял, — хрипло ответил он, голос слушался плохо, словно он разучился говорить. — Они... не просто знают. Они это чувствуют так же, как я. И они предлагают... заполнить эту пустоту. Сделать меня целым.

Амаль вчиталась в расшифровку, ее лицо под шлемом было бледным.

— Ритуал Слияния Ароматов. Добровольное вдыхание пыльцы Цветущего Лорда. Эффект: установление постоянной эмпатической связи с коллективным сознанием Йи'Ло. Потенциально — полная интеграция на нейрофизиологическом уровне. Побочные действия для человеческой нейрофизиологии не изучены. Возможна необратимая перестройка структур мозга, отвечающих за эмоциональное восприятие и самоидентификацию.

— То есть он станет овощем в переносном смысле, общаясь с овощами в прямом? — уточнила Тани, но ее обычная ирония прозвучала натужно. Она тоже чувствовала напряжение момента.

Мара шагнула вперед, заслоняя собой Калеба. Ее голос стал жестким, профессиональным, голосом врача, который борется со смертью:

— Капитан, это прямое нарушение протокола «Омега», пункт семь дробь четыре. Вдыхание чужеродной биомассы без предварительного анализа в изолированной среде запрещено. Я не могу гарантировать вашу биологическую и психическую безопасность. Последствия могут быть катастрофическими — от необратимой шизофрении до полного растворения вашей личности в коллективном сознании. Как судовой врач, я обязана зафиксировать протест.

Калеб повернулся к ней. Сквозь двойной слой транспаристила было видно его лицо — усталое, с глубокими морщинами у глаз и рта, но с решимостью человека, которому нечего терять. Вернее, который уже все потерял.

— Зафиксируй, Мара. Я освобождаю тебя от ответственности. Это мое решение. — Он помолчал, подбирая слова, которые объяснили бы то, что не требовало объяснений. — Я тридцать лет бороздил этот сектор. Я терял друзей, корабли, надежды. Но когда ушла Линн, мир стал серым. Понимаешь? Не черным, не страшным — просто серым. Как гибернационная мгла. А они... — он посмотрел на бордовый цветок, — они показали мне, что моя боль — не пустота. Это недостающая часть чего-то целого. И я хочу снова стать частью целого. Любой ценой.

Он снова посмотрел на Цветущего Лорда. В его фасеточных глазах мерцал теплый, понимающий свет, похожий на огонек свечи в давно покинутом, но все еще родном доме. Где-то там, за этими гранями, жило обещание — не забвения и не дешевого счастья. Обещание понимания. Понимания того, что его пустота не уникальна, что его скорбь — лишь эхо гораздо большей, космической скорби. Что даже под чужими звездами есть души, познавшие потерю.

— Я согласен, — повторил он.

Цветущий Лорд чуть наклонил свою чашечку, словно в поклоне. Лепестки разошлись шире, и из глубины цветка, из самого его сердца, поднялось облако золотистой пыльцы. Она закружилась в воздухе, словно крошечные звезды, сорвавшиеся со своих орбит, и каждая частица пела на своей, неслышимой частоте. Калеб, глядя на эту красоту, на эту симфонию света и жизни, протянул руку к застежке шлема. Путь назад был отрезан. Он делал шаг навстречу своей судьбе, которая пахла корицей и обещала покой.

Глава 2. Золотая пыль

1.

Калеб снял шлем. Он сделал это медленно, почти ритуально, чувствуя, как холодный металл застежек поддается под пальцами. Где-то на периферии сознания билась мысль: это самое иррациональное действие в его жизни. Хуже, чем прыжок в неизведанную червоточину на спор с пьяным штурманом двадцать лет назад. Хуже, чем подписание контракта с Корпорацией, не глядя на мелкий шрифт. Хуже, чем тот день, когда он отпустил руку Линн, разрешив ей пойти в ту разведку одной. Но когда он увидел свет в глазах Цветущего Лорда — не отраженный, а идущий изнутри, живой, теплый, — и почувствовал эхо собственной боли в коллективном сознании Йи'Ло, всякая логика отступила, как волна отступает от берега перед цунами. Он нуждался в этом. Он нуждался в исцелении, даже если оно придет в форме смерти.

Герметичный шлем отошел с шипением, и воздух планеты ударил в лицо. Это не было просто дыхание — это было погружение. Воздух был теплым, почти горячим, влажным и настолько густым, что его, казалось, можно было пить. Он не просто пах корицей и влажной землей, как предсказывал анализатор Амаль. Он имел вкус. Сладкий на вдохе, обволакивающий нёбо, как самый дорогой ликер из Старого Света, с горьковатым металлическим послевкусием на выдохе, напоминающим о крови из разбитой губы. Этот вкус был знаком ему — так пахло в каюте после того, как они с Линн, молодые и бесстрашные, впервые поцеловались, столкнувшись лбами в невесомости. Вкус жизни, смешанный с вкусом боли.

А потом пришла пыльца. Золотистое облако, поднявшееся из чашечки Цветущего Лорда, коснулось его губ, ноздрей, век. Каждая частица была размером с пылинку, но вблизи, в долю секунды перед тем как раствориться на слизистой, Калеб успел заметить, что они имеют форму крошечных, идеально симметричных цветков. Он инстинктивно задержал дыхание, грудная клетка сжалась в спазме самосохранения, но было поздно. Микроскопические споры уже проникли в него — в легкие, в кровоток, в саму лимфу. И мир взорвался.

Сначала — цвета. Они перестали быть просто видимыми характеристиками объектов. Они стали осязаемыми сущностями. Бордовый лепесток Цветущего Лорда источал тепло, похожее на излучение работающего реактора — жаркое, почти обжигающее. Лазурное небо, усеянное лавандовыми облаками, давило на плечи приятной, успокаивающей свежестью, словно прохладная простыня в жаркую ночь. А золотая пыльца, все еще кружащаяся вокруг, звенела, как миллионы крошечных колокольчиков, и звук этот был не слышим ушами, а воспринимаем непосредственно костями, зубами, каждой клеткой тела. Калеб попытался зажмуриться, но веки больше не служили преградой. Он видел сквозь них. Видел ауру Мары — беспокойное, пульсирующее сиреневое пламя. Видел ауру Тани — оранжевые сполохи, похожие на искры от сварочного аппарата. Видел ауру Амаль — ровное, холодное голубое свечение, как свет далекого пульсара.

Потом — эмоции. Это был не поток информации. Это был девятый вал, накрывший его с головой, сбивающий с ног, лишающий ориентации. Калеб пошатнулся, уперся рукой в ближайший стебель, и его ладонь ощутила не просто гладкую поверхность биокерамики, а пульс — медленный, мощный, как пульс планеты. Он замер, пытаясь не утонуть в океане чужих чувств, пытаясь сохранить хотя бы осколок себя.

Он чувствовал Мару. Ее страх был плотным, как сгусток холодного геля. Он обволакивал, сковывал движения, мешал думать. Страх кричал голосом протоколов и инструкций: «Нарушение! Биологическая угроза! Необратимые изменения, которые я не смогу исправить!» Но под этим страхом, глубоко, как подземная река, текло иное. Профессиональное любопытство, жгучее, почти неприличное. И — нежность. Теплая, нелогичная, скрываемая даже от самой себя. Мара боялась за него не как врач за пациента. Она боялась за него как сестра, которая уже потеряла слишком много близких и не могла потерять еще одного.

Он чувствовал Тани. Ее эмоции были похожи на россыпь острых гаек, которые высыпались из разорванного мешка и теперь гремели, заставляя морщиться. «Капитан спятил. Надо будет потом разобрать его шлем и посмотреть, не замкнуло ли там контакты. А пока — смотреть в оба, держать спектроключ наготове и ждать, чем эта дурь кончится». За этим фасадом практичности и здорового цинизма пряталась тревога, которую Тани сама в себе не признавала. Это была тревога человека, который уже видел, как гибнут миры, и не хотел видеть снова. И еще — крошечный уголек восхищения. Она уважала решимость, даже если считала ее безумной.

Он чувствовал Амаль. Холодная, как жидкий азот, сосредоточенность. Ее разум работал с чудовищной, нечеловеческой скоростью, раскладывая происходящее на семантические единицы. Калеб слышал ее мысли не как слова, а как структурные диаграммы: «Субъект Морган. Воздействие: феромонный комплекс класса неизвестно. Активные агенты: терпеноиды, фенилпропаноиды, неустановленные алкалоиды. Симптомы: синестезия полного спектра, эмпатическая проекция, возможна прямая нейронная индукция. Лингвистическая ценность: экстраординарная. Такой материал выпадает раз в поколение. Риски для субъекта: фатальные. Вывод: наблюдение, запись, анализ. Потом — скорбь. Сейчас — данные». И все же, где-то на самом дне этого ледяного колодца, Калеб ощутил искру. Не эмоцию даже — скорее, сбой в программе. Амаль, сама того не осознавая, переживала. За науку, за контракт, за него.

И сквозь этот многоголосый хор человеческих душ пробивалось нечто неизмеримо большее. Планета. Сады. Йи'Ло.

Это было похоже на попытку услышать отдельный инструмент в симфоническом оркестре из миллиарда музыкантов. Сначала — хаос, какофония, белый шум бытия. Но постепенно, по мере того как его мозг адаптировался, он начал различать структуру. Калеб не слышал слов или мыслей в человеческом понимании — он ощущал состояния. Медленный, величественный ритм фотосинтеза, который был для Йи'Ло тем же, чем для человека — сердцебиение. Пульсацию соков в стеблях, текущих вверх и вниз, как дыхание. Шепот корней, переплетенных под землей в единую сеть, протянувшуюся через континенты. Это была нервная система планеты, и Калеб стал ее частью.