Владимир Кожевников – Красный Рассвет (страница 4)

с ледяной отчетливостью. Что это значит — запереть? Сдать властям? Убить? Прибор, который вел его по следу, заговорил вдруг чужим, безжалостным языком. На мгновение он представил прадеда – тихого старика с мягкой улыбкой, и не смог совместить этот образ с командой на дисплее. Либо пейджер ошибался, либо Иннокентий Павлович знал то, чего Алексей еще не понимал.

Он сжал коробочку в кулаке до боли в костяшках и спрятал в карман. Нет. Он сам решит, что делать.

«Значит, так, Виктор Семенович», — сказал он ровно. — «Сейчас вы одеваетесь, и мы идем в отделение милиции. Вы напишете чистосердечное признание и опишете того человека. Это ваш единственный шанс».

Куприянов закивал, хватаясь за соломинку. Пока он натягивал рубашку, Алексей стоял у двери и думал о том, что вести сантехника в милицию — риск для него самого. Соколов — не оперативник. Его начнут расспрашивать: кто такой, почему лезет в расследование. Но другого пути он не видел. Пейджер предлагал короткий путь, и именно поэтому доверять ему сейчас было нельзя.

Он взял Куприянова под локоть и вывел на лестницу. Где-то впереди еще таился «Красный Рассвет», и человек в плаще был лишь первой ниточкой в клубке, который вел к настоящему заказу.

Глава 4. Отделение

Отделение милиции располагалось в старом доходном доме на Лиговском

проспекте, между аптекой и обувным магазином. Алексей вел Куприянова под

локоть, чувствуя, как того бьет мелкая дрожь. Сантехник то и дело озирался, вжимая голову в плечи, — он боялся не только милиции, но и того, кто мог наблюдать из толпы. Алексей тоже бросил взгляд через плечо, но увидел лишь череду одинаково серых прохожих.

Внутри пахло хлоркой, половой мастикой и папиросами «Прима». За деревянным барьером грузный лейтенант с отечным лицом листал истрепанный журнал «Советская милиция». Увидев посетителей, он отложил журнал: «Граждане, по какому вопросу?» Алексей подтолкнул Куприянова: «Гражданин хочет написать чистосердечное признание. По факту взрыва на Боровой, 17».

Лицо лейтенанта мгновенно подобралось. Он снял трубку внутреннего

телефона, крутанул диск. Через минуту из глубины коридора вышел молодой

капитан — сухощавый, в очках с тонкой золотой оправой, с острым, как у

птицы, взглядом. «Следователь Ронин», — представился он. В его речи

слышался легкий прибалтийский выговор, мягко грассирующий звук «р». — «Пройдемте. Вы», — он указал на Куприянова, — «со мной. А вы, товарищ...» — он запнулся, вглядываясь в Алексея, — «вы пока подождите в коридоре».

Алексей сел на жесткую деревянную скамью. Коридор был выкрашен серой

масляной краской до середины стены, выше — побелка, пожелтевшая от

времени и табачного дыма. Пахло дешевым дезинфектором и сыростью.

Напротив на такой же скамье сидела заплаканная женщина в белом платке.

Из-за дверей доносились обрывки фраз, стук пишущей машинки, чей-то

вкрадчивый бас. На стене висел плакат: «Бдительность — наше оружие!».

Он просидел сорок минут. Сорок минут из сорока восьми часов — казалось

бы, мелочь, но каждая минута жгла, как капля кислоты. Пейджер молчал, и

это молчание было хуже любого сигнала.

Дверь кабинета открылась. «Товарищ Соколов, зайдите», — сказал Ронин.

Алексей отметил про себя, что следователь уже знает его фамилию.

Кабинет оказался тесным, заваленным папками с тесемками. Портрет

Дзержинского на стене, графин с водой, стакан, накрытый салфеткой. Ронин сел, жестом пригласил садиться. Он открыл тонкую папку и пробежал глазами по странице.

«Дмитрий Иванович Соколов. Младший научный сотрудник ЛенНИИЦеллюлозы.

Тысяча девятьсот пятьдесят второго года рождения. Проживаете на Нарвской

улице. Жена — Ирина Сергеевна Соколова. Ранее к ответственности не привлекались». Он поднял глаза. «Все верно?»

«Верно», — сказал Алексей, молясь, чтобы память Соколова не подвела в деталях.

«Тогда расскажите, как вы оказались на Боровой в момент взрыва и что делали в подвале».

Алексей воспроизвел заранее выстроенную в уме версию: ехал по личным делам, увидел дым, услышал крики, зашел во двор, спустился в подвал. Нашел квитанцию. Решил проверить. Куприянов признался.

Ронин слушал, не перебивая. Его лицо не выражало ничего. Когда Алексей закончил, он снял очки и начал медленно протирать их платком.

«Логичная версия, Дмитрий Иванович. Почти безупречная. Но есть несколько

вопросов».

Он достал из папки листок. «Мы опросили ваших коллег. Вы сегодня опоздали на работу — впервые за два года. Лаборантка Клюева сказала, что вы были бледны и не реагировали на вопросы. Начальник отдела Григорьев отметил, что вы всю прошлую неделю работали сверхурочно, что-то рассчитывали». Ронин положил листок. «И еще: ваша жена сегодня утром приходила в институт, искала вас. Но вы этого, кажется, не помните».

Алексей похолодел. Жена. Ира. Та самая, с которой Соколов поругался утром. Если Ронин начнет расспрашивать о ней, он может провалиться.

«У меня были личные обстоятельства», — сказал он осторожно.

«Какие именно?» — Ронин наклонил голову.

Пауза затянулась. Алексей лихорадочно рылся в памяти Соколова. Ссора? Да, была ссора. Но из-за чего? Воспоминания расплывались, как старые фотографии в воде. Он почувствовал, как карман начал нагреваться — пейджер реагировал.

«Семейные. Я бы не хотел обсуждать».

Ронин кивнул, но его глаза блеснули. «Хорошо. Тогда последний вопрос: Куприянов утверждает, что вы показали ему квитанцию и представились

сотрудником газовой службы. Это так?»

«Я... сказал, что расследую взрыв. Он сам принял меня за газовщика».

Следователь откинулся на стуле. Долго смотрел на Алексея. Затем сказал: «Вы понимаете, Дмитрий Иванович, что ваше поведение выглядит крайне необычно? Вы, научный сотрудник, действуете как оперативник. Находите улики, которые пропустили пожарные. Вычисляете свидетеля за час. Допрашиваете его с уверенностью профессионала. Откуда у вас такие навыки?»

Ответа у Алексея не было.

Ронин захлопнул папку. «Я не буду вас задерживать. Пока. Но ваше удостоверение личности останется у нас на проверку. И я попрошу вас не покидать Ленинград. Если понадобитесь — вызовем повесткой».

Он вышел из-за стола и проводил Алексея до дверей. На прощание сказал почти дружелюбно: «Кстати, в подвале мы нашли не только квитанцию. В газовой трубе обнаружены следы химического катализатора. Это был не несчастный случай. Это диверсия. Так что будьте осторожны, товарищ Соколов. Кто-то может не захотеть, чтобы вы продолжали свои расспросы».

Алексея отвели в маленькую комнату без окон — ждать, пока оформят пропуск. Сержант закрыл дверь, и он остался один. В кармане пискнуло. На дисплее горело: «Внимание. Вмешательство третьих лиц. Вероятность события — 44%. Рекомендация: ускорение. Объект слежки: возможно».

Он прочел последнее слово трижды. «Возможно». Пейджер не был уверен, но

предупреждал. Сорок четыре процента. Вероятность снова росла, как ртуть в термометре. Пока он сидел здесь, где-то зрела новая угроза. И человек в плаще — не единственный, кто дергал за нити.

Часы показывали 16:50. Окно закроется через сорок с небольшим часов. И теперь ему предстояло двигаться быстрее, чем когда-либо — с милицией на хвосте и невидимым врагом впереди.

Когда он вышел из отделения, на город опускались сумерки. У фонаря стоял человек в кепке и читал газету. Алексей заметил его боковым зрением — и не оглянулся. Он просто пошел в сторону Невского, чувствуя спиной чужой взгляд.

Глава 5. Красный зонт

Алексей вышел из отделения милиции в лиловые сумерки, пропахшие бензином

и цветущими липами. У фонаря напротив, опершись на чугунную ограду, стоял мужчина в кепке с газетой «Вечерний Ленинград». Он не поднял глаз, но что-то в его позе — слишком расслабленной для человека, читающего на ветру, — заставило Алексея насторожиться. Спина между лопаток зазудела — тот самый древний сигнал тревоги, о котором он прежде только читал, а сегодня испытывал раз за разом.

Он заставил себя не ускорять шаг. Двинулся в сторону Невского проспекта, петляя проходными дворами, как учил когда-то его друг-военный — из той, другой жизни, из 2024 года, которая сейчас казалась сном. На углу Лиговского и Невского, у гастронома, он остановился и сделал вид, что разглядывает витрину. Стекло отражало часть проспекта. Через полминуты он заметил фигуру: серый плащ, темная шляпа с опущенными полями. Человек стоял метрах в ста, у дверей аптеки. Он не прятался. Он просто ждал.

Алексей вошел в гастроном, прошел мимо полок с консервами «Килька в томате», мимо молочного отдела, где пахло кефиром, и купил бутылку «Боржоми». Он встал у окна и медленно пил, наблюдая краем глаза за фигурой. Человек в плаще не двигался. Тогда Алексей прошел в конец зала и, дождавшись, когда продавщица отвернется к кассе, скользнул в дверь «Посторонним вход воспрещен». Подсобка пахла сырым картоном и мышами. Ящики из-под молока громоздились до потолка. Он пробрался к служебному выходу и выскользнул в темный двор-колодец.

Прижавшись к холодной кирпичной стене, он перевел дыхание. От слежки он

оторвался, но надолго ли? Человек в плаще знал отделение, знал гастроном. Возможно, он знал и больше.

Теперь нужно было укрытие. Квартира Соколова на Нарвской отпадала —

слишком очевидно. НИИ закрыт. Но тут чужая память подбросила адрес: Васильевский остров, 8-я линия, мастерская под крышей. Петр Звягинцев.