Владимир Кожевников – Хроники синхрониста (страница 2)

Извозчик в поддевке сплюнул шелуху под ноги лошади.

Лошадь – гнедая, с потертой сбруей, с умными усталыми глазами – не стесняясь, опорожнила кишечник. Звук был влажный, хлюпающий. Навоз шлепнулся на камни, пар от него поднялся легким облачком.

Никто не обернулся.

– Твою мать, – выдохнул Сергей.

– Язык придержи, – тихо, но отчетливо сказали за спиной.

Голос был скрипучий, как несмазанная дверная петля, но при этом твердый, не допускающий возражений.

Старик сидел на лавочке.

Не читал, не смотрел по сторонам, не грел на солнце старые кости. Просто сидел, сложив руки на набалдашнике трости – черного дерева, с серебряным навершием в виде львиной головы. Грива была стерта от долгого касания пальцев, один глаз льва выщерблен.

Старик смотрел прямо на Сергея.

Взгляд у него был странный.

Не злой. Не удивленный. Не осуждающий даже. Скорее усталый – как у врача скорой, который приехал на вызов к хроническому больному, знает, что не спасти, знает, что родственники будут кричать и требовать, но все равно достает чемоданчик и делает свое дело. Потому что так надо. Потому что он давал клятву. Потому что за этим, возможно, стоит что-то большее, чем просто долг.

Сергей открыл рот, чтобы спросить, где он, но старик опередил:

– Убери батон. В карман убери. Или сожри его сейчас, пока кто-нибудь из этих, – он кивнул на городового в шинели, стоявшего у фонарного столба, – не спросил, что за стекло у тебя в руках.

Городовой был молод, с пушистыми усами, которые он, видимо, отращивал с особой тщательностью. Фуражка сидела набекрень. Он смотрел на проходящих извозчиков без интереса, думал о чем-то своем – может, о предстоящем обеде, может, о невесте.

Сергей послушно сунул батон во внутренний карман пуховика.

Пуховик здесь, среди шинелей, пальто, поддевок и платков, выглядел как скафандр. Черный, неестественно гладкий, с металлической молнией, поблескивающей на солнце, и логотипом спортивного бренда на груди. Сергей вдруг остро ощутил, как он чужероден, как выделяется из этой реальности, как битое стекло на бархатной скатерти.

– Где я? – спросил он.

Голос прозвучал сипло. В горле стоял ком – то ли от страха, то ли от запахов, то ли от всего сразу.

– Там, где вам пока рано находиться. И где, возможно, не место, – старик говорил рублеными фразами, словно экономил слова. – А если точнее – Москва, Охотный ряд, год тысяча девятьсот тринадцатый, июнь месяц, среда.

– Тысяча девятьсот… – Сергей оглянулся на стену.

Кирпичная кладка выглядела монолитной, вековой. Никаких воронок, никаких пульсаций. Обычная стена двухэтажного здания, сложенная из красного кирпича, с узкими окнами, зарешеченными коваными ставнями. Где-то внутри играла музыка – фортепиано, высокие ноты, слишком отрывистые и бравурные.

– Я… – Сергей запнулся.

Слово само всплыло из подсознания – целое и холодное, как медицинский диагноз.

– Синхронист?

Старик не дернулся. Не подался вперед. Не проявил ни единого признака удивления. Только пальцы на трости сжались плотнее, до синевы под ногтями – тонкая, почти прозрачная кожа, старческие пигментные пятна, вздутые вены.

– Синхронисты спят в земле уже десять лет, – сказал он ровно. Без надрыва, без пафоса, просто констатируя факт. – Иные спились, иные пустили себе пулю в висок. А те, кто не спит, давно не называют себя этим словом.

Пауза повисла между ними, тяжелая, как ноябрьское небо, которого здесь не было. Июньское солнце заливало булыжник, играло бликами в стеклах пролетки, выхватывало из тени блестящие бока самовара в распахнутом окне первого этажа.

– Так ты из новых, – старик не спрашивал. Констатировал. – Или из старых, но очень глупых.

– Я вообще не знаю, что это значит.

Старик посмотрел на него долгим, цепким взглядом. Прошелся по лицу, задержался на пуховике, опустился к джинсам – на левом колене зияла свежая дыра, края разрыва были ровные, острые, ткань еще не успела обтрепаться. Потом перевел глаза на стену, из которой Сергей вывалился. Помолчал. Скрипнул зубами – звук был неприятный, как мел по доске.

– Значит, портал ошибся. Редкость, но бывает. Ищет одного, находит другого. Как слепой крот.

– Кого ищет?

Вместо ответа старик поднялся.

Трость стукнула о булыжник глухо, без дребезга. Движения его были экономны, рассчитаны – он не поднимался с усилием, как поднимаются немощные старики, хватаясь за воздух и опору. Он просто встал – пружинисто, собранно. И только легкий хруст в коленях выдавал возраст.

– Пойдем, Синхронист. Батон доешь по дороге. Времени у нас – до заката. А может, и меньше.

Он не ждал ответа. Повернулся и зашагал вдоль по улице, не оглядываясь, уверенный, что Сергей пойдет следом.

Сергей пошел.

Не потому что боялся остаться один в этом чужом, воняющем навозом и временем городе. Не потому что надеялся получить ответы. А потому что в кармане пуховика лежал батон в целлофановой упаковке, и этот батон был единственной ниточкой, связывающей его с реальностью, где существовали дедлайны, ипотека и разбавленный кофе.

Если он съест этот батон, пути назад не будет.

Сергей надорвал упаковку зубами.

Хлеб был теплым, мягким, пах дрожжами и домом.

Они шли молча.

Старик двигался быстро, несмотря на трость и возраст. Он лавировал в людском потоке с той особенной ловкостью, какая бывает у людей, проживших в городе всю жизнь и знающих каждый выступ, каждую выбоину на мостовой. Сергей плелся следом, спотыкаясь о булыжники, задевая плечами прохожих, ловя на себе недоуменные взгляды.

Москва 1913 года кишела звуками.

Это не была тихая, патриархальная Москва, какой ее любят изображать на открытках. Это был огромный, шумный, надсадный улей. Цокали копыта, гремели колеса пролеток по булыжной мостовой, выкрикивали газетчики заголовки вечерних выпусков, дребезжали трамваи – еще конные, но уже с электрическими проводами, перечеркивающими небо. Где-то играла шарманка, надрывно, фальшиво, и детский голос выводил незатейливую песенку. Бабы у лотков с зеленью переругивались так яростно, будто решали вопрос жизни и смерти. Мальчишка-чистильщик обуви звонко стучал щетками, натирая сапоги важного господина в котелке.

Сергей вдруг поймал себя на том, что улыбается.

Он думал, что испугается. Что впадет в ступор, в истерику, в отрицание. А вместо этого он просто шел по Москве, которую никогда не видел, вдыхал воздух, полный навоза и истории, и чувствовал, как внутри разворачивается что-то давно свернутое, заржавевшее от бездействия.

Пятно на руке больше не болело. Оно грело, как маленькая печка.

– Не привыкай, – не оборачиваясь, бросил старик. – К этому нельзя привыкнуть. Можно только научиться не сходить с ума.

– Сколько вы здесь?

– Тридцать лет. Десять месяцев. Шесть дней. – Он назвал дату с пугающей точностью. – И каждый день просыпаюсь с мыслью, что сегодня портал откроется снова. Но он не открывается.

– Почему?

Старик остановился.

Они стояли на углу, возле большого доходного дома с эркерами и лепниной. Над входом висела вывеска: «Кондитерская. Ф. Штробель». Из открытых окон тянуло ванилью и шоколадом, за столиками у витрины сидели дамы в шляпках, пили кофе и перелистывали журналы.

– Потому что порталы, – сказал старик, глядя на свое отражение в стекле, – открываются только в одну сторону. Выход есть. Входа нет. Ты можешь уйти отсюда только в том случае, если где-то там, в твоем времени, есть такой же дурак, готовый шагнуть в стену за хлебным отделом.

Сергей молчал.

Старик посмотрел на него – и вдруг, впервые за весь разговор, в его лице проступило что-то человеческое. Не усталость врача скорой, не холод оператора. А простая, почти детская растерянность.

– Ты ведь не знал, да? Думал, сходил за хлебом и вернешься.

– Думал, – признался Сергей.

– Что ж. – Старик отвернулся. – Добро пожаловать в вечность, Синхронист.

Глава 2. Хроники выживших

Квартира старика находилась в Кривоколенном переулке.

Название Сергей прочитал на табличке, прибитой к углу дома: чугунная доска с выпуклыми буквами, патина времени въелась в металл. Переулок был узкий, мощеный, с высокими доходными домами, чьи фасады теснили друг друга в борьбе за солнечный свет. Где-то сверху свисало белье – сохло на веревках, натянутых между балконов, белые простыни колыхались на ветру, как паруса.

Подъезд пах кошками, известкой и еще чем-то неуловимо старым – запах этот был не неприятным, просто чужим. Лестница круто забирала вверх, ступени стерлись посередине от тысяч шагов, перила отполированы до зеркального блеска ладонями многих жильцов.

Третий этаж. Дверь обита дерматином, когда-то бордовым, теперь выцветшим до розоватого. Над дверным косяком – бумажная иконка, приклеенная хлебным мякишем. Николай Чудотворец смотрел строго, но без осуждения.