Владимир Кожевников – Хроники синхрониста (страница 1)
Владимир Кожевников
Хроники синхрониста
Глава 1. Портал за хлебным отделом
Сергей не верил в паранормальное.
Он верил в дедлайны – они пахли остывшим кофе и бумажной пылью, оседали под ногтями серой каемкой усталости. Верил в ипотеку – она имела конкретный вес, двадцать три килограмма ежемесячного платежа, которые ложились на грудину свинцовым одеялом, когда первого числа на телефон приходило уведомление из банка. Верил в то, что кофе в автомате на работе снова разбавили водой – об этом говорил цвет: не глубокий шоколадный, а болезненно-бежевый, цвет застиранной простыни.
Три года назад, в четверг, в шестнадцать сорок семь, он неудачно перевернул чашку с эспрессо. Ожог заживал три недели, но пигментное пятно осталось. Дерматолог в районной поликлинике посмотрел через лупу, сказал: «Идиопатическая лейкодерма, сосудистая реакция». Выписал мазь, которая не помогла. Пятно не болело, не чесалось – только в определенные дни, перед сменой погоды, начинало пульсировать, как второй пульс, залегающий прямо под кожей.
Форма пятна повторяла очертания Индокитая.
Сергей никогда не был в Индокитае. Он вообще нигде не был, если не считать съемной однушки в Ясенево, офиса на «Автозаводской» и продуктовой «Пятерочки» на углу Профсоюзной, куда ходил раз в три дня за хлебом, молоком и, изредка, от отчаяния, за пивом «Балтика-9» – пивом, которое пил только потому, что когда-то его пил отец, а отец, возможно, пил его потому, что когда-то его пил дед, и так далее, вверх по лестнице мужского одиночества, уходящей в немоту.
Сегодня была суббота.
Сергей проснулся в семь утра – не потому, что выспался, а потому, что за стеной у соседей включили перфоратор. Ремонт длился полгода. Сосед, лысый мужик с лицом обиженной совы, сверлил стены методично, с десяти до семи, с перерывом на обед. Сергей не жаловался. Жаловаться было некому и незачем.
В окно сочился свет – ноябрьский, плоский, лишенный объема. Небо напоминало старый матрас, выбитый насколько возможно, но так и не очистившийся от въевшихся пятен облачности. Дождь моросил с перерывами на затишье, когда воздух становился таким влажным, что, казалось, его можно резать ножом и намазывать на хлеб.
Сергей посидел на кухне, глядя в одну точку.
На столе лежала квитанция за ЖКХ. Он оплатил ее вчера, но мысль о том, что нужно положить квитанцию в папку, казалась такой же невыполнимой, как перелет на Марс. Папка стояла в шкафу, в коридоре. До нее было семь шагов. Семь шагов, которые разделяли порядок и хаос, собранность и окончательное растворение в липкой субстанции будней.
Сергей не сделал эти семь шагов.
В холодильнике лежал кусок сыра, покрытый благородной плесенью, которая не была благородной, и полпачки масла, впитавшего запах морозилки. Хлебница пустовала.
– Надо за хлебом, – сказал Сергей вслух.
Голос прозвучал чужеродно, как звук шагов в пустой квартире, где уже год никто не живет.
Он надел пуховик – черный, неопределимого возраста, с катышками на манжетах и оторванной подкладкой в левом кармане. В правом кармане лежали перчатки. Одной не хватало. Сергей сунул руки в карманы, нащупал зажигалку (хотя не курил уже полгода), засохший фломастер и ключи.
Лифт не работал. Третью неделю.
Пять этажей вниз. С каждым пролетом Сергей чувствовал, как утренняя апатия отступает, уступая место другому чувству – неопределенному предчувствию, сродни тому, что бывает перед грозой, когда воздух наливается электричеством и волосы на руках встают дыбом.
Он списал это на недостаток кислорода.
«Пятерочка» на Профсоюзной открылась в восемь, но в субботу к девяти там уже было людно. Пенсионеры с авоськами, молодые матери с колясками, водители маршруток, забежавшие за сигаретами и дешевым кофе в пластиковых стаканчиках. Пахло подгоревшей курицей гриль – запах этот впитался в стены, в линолеум, в пластиковые ценники, стоял в воздухе плотной завесой, сквозь которую пробивались более тонкие ноты: дешевый стиральный порошок, хозяйственное мыло, прелые опилки из отдела овощей, где вечно подгнивала картошка.
Сергей взял батон нарезного.
Хлеб был теплым – выпечка только поступила. Пластиковая упаковка запотела изнутри, и сквозь конденсат проступали буквы «Нарезной», шрифт без засечек, синий на белом. Сергей сжал батон в руке – упруго, но податливо. Живой.
Он встал в очередь.
За ним стояла женщина в норковой шапке, пахнущая валерьянкой и старостью. Перед ним – подросток в капюшоне, листавший ленту в телефоне, экран светился синеватым, пальцы бегали быстро, на автомате, как лапки паука.
Сергей ждал.
И тут он увидел стену.
Точнее, он видел стену каждый день – крашеную зеленой краской, с царапинами, со следами скотча, на которой висели плакаты: «Скидки на этой неделе!», «Товары по акции!», мелким шрифтом условия, которые никто не читал.
Но сейчас стена дышала.
Это нельзя было описать иначе. Кладка пульсировала – медленно, глубоко, как грудная клетка спящего зверя. Ритм отсутствовал, его нельзя было уловить сознанием, но тело Сергея откликнулось. Пятно на руке запульсировало в унисон, нагреваясь с каждым ударом.
Воздух возле хлебного отдела закручивался в микроскопические воронки. Пыль с полок поднималась вверх, танцевала в этих невидимых водоворотах, подсвеченная тусклым флуоресцентным светом. Воронки слизывали ценники, и те взлетали, кружились, опадали на кафель.
Звук.
Сначала Сергей подумал, что у него заложило уши – бывало такое после гриппа. Но это было другое. Давление не давило изнутри, а тянуло снаружи, как сквозняк, которого не могло быть в закрытом помещении. И в этом давлении рождался звук – низкий, инфразвуковой, почти на границе слышимости. Не гул. Не шепот. Скорее – дыхание.
Запах.
Из стены пахло не складом, не бетоном, не плесенью, которая, возможно, гнездилась где-то в вентиляции. Пахло мокрыми листьями. Пахло гарью, но не сигаретной и не костровой – далекой, ровной, будто где-то за много верст топили печи по-черному. Пахло землей после дождя, прелой листвой, лошадиным потом. Пахло временем – не «вообще», а конкретным, плотным, как кисель, временем, которое можно потрогать руками.
Сергей забыл про очередь.
– Молодой человек, проходите! – кассирша постучала костяшками по стеклу.
Ее пальцы в нитяных перчатках с обрезанными кончиками напоминали сосиски. Лицо – усталое, крашеные блондинистые корни, морщины у губ от курения. Она смотрела на него с тем особенным раздражением, какое бывает у людей, которые тридцать лет стоят за кассой и видят только поток товаров и лиц.
– Молодой человек!
Сергей шагнул.
Не к кассе. К стене.
Шаг. Второй. Третий.
Кирпичи пульсировали уже отчетливо, визуально, как диафрагма объектива. В центре кладки образовалась точка – не отверстие, а скорее углубление, провал в пространстве, край которого размыт, словно акварельный рисунок под дождем.
– Да что ж такое, – кассирша махнула рукой. – Следующий!
Сергей шагнул не потому, что был храбрым.
Он вообще не был храбрым. В школе боялся драк, в институте – экзаменов, на работе – увольнения. Боялся звонить незнакомым людям, заходить в неосвещенные подъезды, брать кредиты, признаваться в чувствах. Боялся одиночества, но еще больше боялся, что в его жизнь кто-то войдет – и придется объяснять, почему у него пигментное пятно в форме Индокитая, почему он не был в Индокитае, почему он вообще нигде не был.
Он шагнул, потому что последние пять лет его жизни пахли только растворимым кофе, бумажной пылью и пластиком кулера.
А стена пахла жизнью.
Переход отнял зрение и звук.
На секунду Сергей перестал быть телом – стал только мыслью, пущенной по оголенному проводу. Мысль эта была удивленной, почти детской: «Так вот оно что». Давление сдавило виски с такой силой, что показалось – черепная коробка вот-вот лопнет по швам. Заложило уши – глухота наступила мгновенно, полная, ватная. Пятно в форме Индокитая запульсировало так сильно, что Сергей почувствовал пульс не на руке, а в горле, в глазах, в кончиках пальцев.
Он упал на колени, разодрав джинсу о булыжник.
Батон валялся в грязи рядом.
Целлофановая упаковка блестела на солнце, как инопланетный кокон, как артефакт иной цивилизации, заброшенный в чужое время. Вокруг упаковки медленно расползалась лужица воды – из-под камня сочился ручей, тонкий, почти невидимый, но упрямо пробивающий себе дорогу между булыжниками.
Сергей поднял голову.
И чуть не задохнулся.
Москва воняла.
Не романтично, не «особой стариной», не той щемящей нотой, которую ловят режиссеры, снимая фильмы про дореволюционную Россию с обязательными крупными планами куполов, бульваров и барышень в кружевных зонтиках.
Москва просто воняла.
Лошадиным навозом – свежим и уже подсохшим, смешанным с прелой соломой, которая лежала у обочины буртами. Кислыми щами – запах плыл из подворотни, где какая-то харчевня топила печь и чистила капусту. Дешевой махоркой – едкой, сладковато-горькой, от которой першило в горле даже на расстоянии. Сырой кожей – неподалеку располагалась мастерская, из открытой двери доносился специфический, терпкий дух дубления.
Булыжник под ногами был скользким не от дождя – дождя не было второй день, и небо висело чистое, высокое, по-летнему густо-синее. Булыжник был скользким от того, что век уборки улиц еще не наступил.