Владимир Кожевников – Хроники распада (страница 2)

Нашел метрику, пожелтевшую, с печатями. Мать – Родина Анна Сергеевна, 1928 года рождения. И приписка от руки, которую раньше не замечал: «Восстановлена в гражданских правах 20 марта 1953 года». Восстановлена? Значит, была лишена?

Позвонил единственной оставшейся родственнице – двоюродной сестре отца, тете Клаве. Ей под девяносто, живет в доме престарелых под Выборгом, плохо слышит, но память цепкая.

– Тетя Клава, что случилось с мамой в марте пятьдесят третьего?

Долгая пауза. Я уже думал, связь прервалась.

– А зачем тебе, Витя? Прошлое лучше не ворошить.

– Нужно.

– Ладно. Слушай. Твоя мать по первому мужу была Кольцова. Муж – Кольцов Дмитрий, из НКВД. В пятьдесят втором его арестовали по делу Берии. И мать твою забрали – как жену врага народа. Держали в «Крестах». А в марте пятьдесят третьего, после смерти Сталина, многих пересматривали. Её выпустили. Чудом выпустили.

– А отец?

– Отец твой тогда в тех же структурах работал, мелким клерком. Рискнул жизнью – вытащил её прямо из тюрьмы. Документы подделал. 15 марта. Забрал с пересылки, у самого конвоя. Там конвойный был, зверь. Чуть не зарезал её. Если бы не отец…

15 марта. У самого конвоя. С ножом.

Я положил трубку. Руки дрожали.

Значит, Полознев предлагал мне отправиться туда. На Фонтанку, к «Крестам», в тот самый момент, когда решалась судьба моей матери. Когда молодой служащий по фамилии Родин рисковал всем, чтобы ее спасти.

Я не думал о последствиях. Не хотел думать.

Когда Полознев появился снова, я ждал его с одним словом:

– Да.

Он не удивился. Кивнул:

– Тогда поехали.

– Куда?

– Туда, где начинается дорога.

Мы вышли из университета. Машина ждала у входа – черный «ЗИМ», лакированный, пахнущий кожей. Шофер в фуражке распахнул дверцу, и мы нырнули в полумрак салона.

Машина тронулась. За стеклом проплывал привычный город. Но с каждой минутой краски становились блеклыми, звуки – глуше, воздух – плотнее.

Полознев сидел неподвижно, закрыв глаза. Потом, не открывая их, сказал:

– Не бойтесь. Первый раз всегда страшно.

– Это шутка?

– Констатация факта. Знаете, чем путешествия во времени отличаются от обычных? Обратным билетом. Но для вас я подготовил страховку.

Он протянул серебряный портсигар, потертый, с гравировкой – спираль.

– Маркер. Когда будете готовы вернуться, нажмите здесь. Портсигар укажет путь к переходу. И откроет окно на пять минут – ровно через сорок восемь часов, в 14:47. Не опаздывайте.

– А если опоздаю?

– Станете частью прошлого.

Машина остановилась. Мы вышли. Вокруг – пустырь. Серая земля под серым небом, ветер, пронизывающий до костей.

– Где мы?

– В междумирье. Здесь время останавливается, чтобы дать шанс шагнуть.

Он указал вперед. В тридцати метрах воздух дрожал – не от жара, а от напряжения. Словно ткань реальности была здесь тоньше.

– Хронос-переход. Ведет в Ленинград, 15 марта 1953 года. С погрешностью плюс-минус сто метров. Ищите сами.

Я сжал портсигар. Шагнул. Потом еще. Воздух дрожал сильнее, тело покалывало, в ушах зашумело. Обернулся – Полознев стоял, глядя вслед, и медленно поднимал руку.

Последний шаг. Мир взорвался.

Глава 1. Порог

Я стоял на набережной Фонтанки, промокший до нитки.

Моросил холодный мартовский дождь. Серое небо низко нависало над крышами старых домов, с карнизов капало, на реке колыхались льдины. Пахло сыростью, углем и временем.

На противоположном берегу высилось мрачное здание – темно-красный кирпич, высокие стены, маленькие окна с решетками. «Кресты». Я узнал их по фотографиям. Значит, я там, где нужно.

Достал портсигар – серебро слабо вибрировало, стрелка на крышке (я только сейчас заметил, что она есть) показывала 14:35. Двенадцать минут.

Я двинулся вдоль набережной, стараясь держаться в тени. Люди попадались редко: старуха с авоськой, двое рабочих в ватниках, женщина с ребенком. Никто не смотрел на меня – в городе, переживающем смерть вождя, каждый был занят своим горем.

На мосту стоял милиционер в шинели, с винтовкой за спиной. Курил, пряча папиросу в кулаке. Я обошел его по широкой дуге.

14:42.

Я увидел их сразу. Трое.

Женщина в синем пальто, без шапки, светлые волосы намокли. Моя мать. Молодая, красивая, но лицо искажено страхом. Рядом – конвойный в черной шинели, с красным околышем, с винтовкой. Лицо широкое, плоское, с маленькими злыми глазами и шрамом через всю щеку. Рука сжимает что-то у пояса – нож, понял я. Тесак.

Чуть поодаль – молодой мужчина в штатском, невысокий, коренастый. Отец. Он шел параллельно, стараясь держаться на расстоянии, но не упуская их из виду. В глазах – отчаянная решимость. И страх.

14:44.

Они поравнялись с аркой дома. Конвойный что-то сказал матери, та покачнулась, оперлась о стену. Конвойный схватил ее за плечо, развернул. В руке блеснуло лезвие.

– Не уйдешь, сука, – услышал я. – Все вы уйдете, а я отвечай?

Отец рванулся вперед, но было поздно.

Я побежал. Забыл про возраст, про больные суставы, про все. Остался только инстинкт.

– Аня, беги! – заорал я, выскакивая из-за угла. – Беги, мама!

Конвойный обернулся. В глазах – изумление, злоба, испуг.

– А ты еще кто?

Я не ответил. Бросился на него, целясь головой в грудь. Удар – мы покатились по мокрому асфальту. Нож звякнул, отлетая в сторону.

– Уводи ее! – крикнул я отцу. – Быстро!

Отец схватил мать за руку, и они побежали вдоль набережной, исчезая в серой пелене. А я остался лежать под конвойным, чувствуя, как его кулаки молотят по лицу.

– Убью, гад, – хрипел он. – Убью, мразь.

Он нащупал нож. Первый удар пришелся в плечо – острая боль, я закричал. Второй – в спину, по касательной, слава богу, нож соскользнул по ребрам, не войдя глубоко. Третий…

Я потерял сознание, но краем угасающего сознания успел подумать: успел. Они живы.

Очнулся я от холода. Лежал лицом вниз на мокром асфальте, дождь хлестал по затылку. Темно – то ли вечер, то ли тучи.

Шевелиться было больно. Но я заставил себя приподняться. Плечо и спина горели, кровь пропитала одежду. Раны неглубокие – нож соскользнул, не попал в жизненно важные точки. Повезло.

Рядом никого. Конвойный исчез – видимо, испугался, решил, что убил, и сбежал. Нож валялся в двух шагах, тускло блестя на сером асфальте.

Портсигар! Я похлопал по карману – на месте. Нажал кнопку. Серебро нагрелось, и я почувствовал – физически, всем телом – направление. Тепло тянуло меня к набережной, к тому месту, откуда я пришел.