Владимир Кожевников – Хромодинамический щит (страница 1)
Владимир Кожевников
Хромодинамический щит
Глава 1. Эффект Заслона
Дождь барабанил по бронестеклу глубоко эшелонированного комплекса «ЗАСЛОН-7». Триста метров гранита и армированного бетона надежно гасили любые сейсмические возмущения. Здесь, в сердце одного из самых секретных оборонных предприятий страны, даже прямое попадание термоядерного боеприпаса было бы лишь отдаленным громом. Дмитрий Хабаров, главный инженер проекта «Барьер», вглядывался в монитор, где плясали безжалостные цифры. Ноль. Десятый пуск, и снова ноль.
– Не нравится мне это, – пробормотал он, машинально отставляя остывшую кружку с кофе. – Либо детекторы врут, либо мы ищем резонанс совсем не в том диапазоне.
– Дмитрий Николаевич, может, хватит на сегодня? – раздался из динамика голос оператора Петровича. – Десятая попытка, и все в молоко. Ребята с систем охлаждения уже косятся – гелий на исходе.
– А ты представь, Петрович, что будет, если мы все-таки поймаем этот чертов резонанс, – Хабаров потер переносицу, снимая усталость. – Представь танковую броню, которая не пробивается снарядом, не деформируется, а просто… заставляет его исчезнуть. Превращает килограммы вольфрама и взрывчатки в безобидную вспышку света и тепло. Мы не броню создаем. Мы пытаемся создать новый слой реальности.
Идея, которую он выносил еще в аспирантуре, а в АО «ЗАСЛОН» довел до инженерных расчетов, действительно граничила с безумием. Управление сильным взаимодействием – фундаментальной силой, склеивающей кварки в протоны и нейтроны. Если объяснять совсем упрощенно: в обычном мире эта «склейка» имеет определенную прочность – константу связи. Хабаров нашел способ локально повысить эту константу. Для этого он использовал облучение специально сконструированной графеновой матрицы, легированной атомами иттербия, сфокусированным пучком высокой энергии. Иттербий в такой системе играл роль квантового усилителя, заставляя графен резонировать на частотах, близких к частотам глюонных полей.
Пространство в зоне резонанса становилось «жестче». Любой материальный объект, влетающий туда, испытывал бы мгновенное чудовищное сжатие на ядерном уровне. Молекулярные связи рвались, атомы схлопывались. Кинетическая энергия снаряда переходила в излучение. Расчеты на квантовых симуляторах сулили создание идеального, абсолютно непроницаемого щита.
Их установка, смонтированная в герметичном боксе, представляла собой кольцевой ускоритель-накопитель диаметром десять метров. В его фокусе, в магнитной ловушке, была подвешена тончайшая «паутина» – тот самый резонатор из графена с иттербием.
– Ловушка захватила пробное тело, – доложил Петрович. – Вольфрамовый цилиндр, стандартный образец. Энергия в накопителях – сто процентов. Автоматика к пуску готова.
Система безопасности комплекса была многоуровневой. Любое отклонение параметров поля за красные флажки должно было вызвать мгновенный сброс энергии в специальные поглотители. Хабаров надеялся, что этих запасов прочности хватит.
– Запускай.
Хабаров затаил дыхание. В вакуумной камере электромагнитная катапульта выстрелила вольфрамовым цилиндром. Два километра в секунду – стандартная скорость современного бронебойного снаряда. Цилиндр влетел в зону действия поля. Лазерные трекеры, следящие за ним, на мгновение ослепли. Цилиндр исчез с радаров. Но детекторы гамма-излучения взвыли, фиксируя всплеск мощностью в три килотонны в тротиловом эквиваленте, который, впрочем, длился какие-то наносекунды и был полностью поглощен криогенной системой на основе жидкого гелия.
– Есть контакт! – закричал Петрович. – Поле держится! Энергопотребление 147.3 МэВ на нуклон! Есть захват и удержание!
Хабаров ударил кулаком по столу. Расчетное значение было 150 МэВ. Допустимая погрешность! Получилось! Они смогли!
Но радость длилась лишь одно мгновение. Сирены не завыли, лампы не замигали. Просто на мониторе, отображавшем состояние квантового поля, начало твориться нечто невообразимое. Вместо плавного затухания, поле начало пульсировать с частотой, которую анализаторы отказывались распознавать – слишком близкой к планковским величинам.
– Дмитрий Николаевич! – голос Петровича сорвался на фальцет. – Смотрите на осциллографы! Резонанс не затухает! Идет обратный выброс энергии из вакуума! Автоматика… автоматика не видит аварийных параметров! Для нее это норма!
Хабаров вскочил, вглядываясь в голограмму. Процесс пошел лавинообразно. Графеновая матрица, охлажденная до температур, близких к абсолютному нулю, начала терять сверхпроводимость. Но не из-за перегрева – температура не менялась. Причина была страшнее: в структуре самого графена, под воздействием чудовищной напряженности поля, начали спонтанно рождаться и исчезать виртуальные частицы. Физический вакуум поляризовался и терял стабильность.
– Это не сбой аппаратуры, – прошептал Хабаров, холодея. – Это рождение домена. Мы создали пузырь ложного вакуума!
Теория предсказывала, что наш вакуум – не единственно возможное состояние. Существуют метастабильные состояния с более высокой энергией – «ложные» вакуумы. Если создать такой пузырь, он будет стремиться расшириться, перестраивая фундаментальные константы под себя. Но их установка, видимо, создала не просто ложный вакуум, а перевела крошечный объем пространства в иное, еще более низкое энергетическое состояние, чем окружающий мир. Образовалась космологическая трещина.
– Аварийный сброс! – заорал Хабаров, молотя по клавишам. – Сброс всего! Жги накопители вхолостую!
Было поздно. Пузырь новой реальности, достигнув критического размера ровно в один метр (длина волны их резонатора), схлопнулся. Но схлопнулся не в ничто, а в состояние с более низкой энергией – фазовый переход.
Раздался звук. Его нельзя было назвать взрывом. Это был хлопок лопающейся мыльной пленки, помноженный на уходящий в подсознание инфразвук. В лаборатории возникла идеальная сфера. Идеально прозрачная, лишь слегка искажающая свет на границах, как марево горячего воздуха.
Все, что находилось внутри этой сферы – кусок пола из титановой плитки, массивная станина прибора, угол стены – исчезло. Не разлетелось, не расплавилось. Просто перестало существовать. На их месте зияла идеальная полусферическая впадина с зеркально гладкими стенками. У самой границы стояла клетка с лабораторным котом. Ровно половина клетки, торчавшая из сферы, осталась нетронутой. Прутья на срезе сияли безупречным зеркальным блеском – металл был разрезан с атомарной точностью. Второй половины клетки, той, что попала внутрь сферы, не было. Как не было и кота.
В наступившей мертвой тишине было слышно лишь, как из пробитого осколком радиатора закапала вода. Капли падали в эту адскую полусферу и… исчезали, едва коснувшись ее поверхности. Материя не могла существовать в пространстве с иными физическими законами. Она просто проваливалась в иную вселенную.
Хабаров стоял, не в силах оторвать взгляда от этого портала, созданного их гениальностью и гордыней.
Наконец, он медленно поднял трубку внутренней связи. Его голос звучал глухо и хрипло:
– Центр управления, это Хабаров. Объект «Барьер», уровень угрозы «Критический». Вызовите службу безопасности… и Виктора Строганова из теоретического отдела. Скажите ему… скажите, что сказка стала былью. Мы нашли то, что искали. И то, что не искали.
За зеркальной гладью среза ему на мгновение почудилось чье-то движение. Или показалось?
Глава 2. Теорема Строганова
Виктор Строганов терпеть не мог, когда его выдергивали из теоретических изысканий ради «чрезвычайных происшествий». Он заведовал отделом квантовой гравитации и теории струн в АО «ЗАСЛОН» – отделом, который сам себе придумал название, поскольку реальных прикладных задач по квантовой гравитации у предприятия не было. До сегодняшнего дня.
– Ну и что тут у вас стряслось такого, что нельзя было описать в служебной записке? – проворчал он, входя в лабораторный блок «Барьер». Увиденное заставило его замереть на месте.
Он ожидал хаоса, пожара, развороченного оборудования. Но лаборатория выглядела почти обычно. Почти – потому что в центре зала, перекрыв доступ к экспериментальной установке, зияла идеальная полусфера диаметром около метра, врезанная в титановые плиты пола, железобетонную стену и стойки контрольной аппаратуры. Поверхность среза была зеркально гладкой – настолько, что в ней отражались аварийные лампы, создавая иллюзию бездонного колодца, уходящего в бесконечность.
Рядом стоял бледный Хабаров и двое сотрудников службы безопасности в тяжелых экзоскелетах «Выброс», разработанных в соседнем КБ АО «ЗАСЛОН». Бойцы держались на почтительном расстоянии, вскинув штатные сканеры-дезинтеграторы – бесполезное, в сущности, оружие против того, что они не могли идентифицировать.
– Что это? – Строганов подошел ближе, поправив очки. Он был полной противоположностью Хабарову – высокий, худой, с вечно взлохмаченными седыми волосами и глазами человека, который привык видеть абстрактные многомерные пространства яснее, чем трехмерную реальность.
– Это то, что осталось от нашего эксперимента, – глухо ответил Хабаров. – Мы создали поле сильного взаимодействия. А получили… вот это. Мы назвали это «Эффектом Заслона». Смотри.
Он поднял с пола обломок арматуры и бросил в сферу. Металл бесшумно исчез, едва коснувшись границы.