Владимир Кожевников – Амплитуда распада (сага) (страница 2)
«Сознание не угасает.
Оно ищет.
Как вода, ищущая русло.
Как сигнал, ищущий приёмник.
Мы не умираем.
Мы… смещаемся.
И, возможно, навсегда теряем ориентиры.»
Он попробовал смоделировать переход.
Взял карту ветвлений Эверетта.
Наложил на неё личную биографию.
Вставил данные о своих ночных кошмарах, фрагментах чужих лиц, всплывающих после работы с записями.
И тогда она пришла.
Марина. Не во сне. Не в памяти.
Он увидел её на фотографии, что лежала под стеклом – и понял: она изменилась.
Улыбка – чуть иная. Взгляд – в сторону.
Он не мог этого объяснить. Но чувствовал:
Эта фотография – не из его ветки.
Он встал. Дошёл до окна. Открыл форточку. Воздух был острым, как лезвие.
И тогда он понял:
Если я здесь – то где же ещё я?
ЗАВЕСА
«Я – не точка. Я – проекция.
Сумма наблюдений.
Поток, срывающийся в соседний ручей.
И, может быть, я уже тысячу раз смотрел в это окно.
Но в каждом случае – не был тем же самым.»
Глава 2: Переход
Все настоящие эксперименты начинаются с безумия.
Алексей знал это. Знал и то, что делать такие вещи одному – опасно. Но ещё опаснее – ничего не делать.
Он подготовил кабинет. Не тот, что рядом с реанимацией – тот, где раньше был архив. Пыльное помещение, которое теперь он превратил в лабораторию. Все датчики, ЭЭГ, капельницы, дефибриллятор. Всё – как в кино. Только вот кино редко кончается реальной смертью.
Он изучал протоколы медленного погружения в клиническую смерть – через охлаждение тела, с контролем дыхания и сердечного ритма. Метод болезненно знакомый, но теперь с одной поправкой: он не хотел, чтобы его реанимировали.
Он хотел увидеть. Или – перейти.
На теле – датчики. В вену – препарат, вызывающий кратковременную остановку сердца. В наушниках – метроном. Ровный, как дыхание Марины, когда она спала рядом. В голове – формулы. И страх. Такой страх, какого он не испытывал даже у её могилы.
Он установил таймер: если его сердце не восстановится через четыре минуты – дефибриллятор сработает автоматически.
– Только четыре минуты, – прошептал он. – Всего-то… вечность.
Он ввёл препарат. И лёг.
Мрак. И потом – скрежет. Как тормоза на льду.
Взрыв света. Не белого – чёрного.
И ощущение, что его сознание выворачивается наизнанку.
Он падал.
Но не вниз. Вбок. Сквозь стекло. Сквозь плотность вариантов.
Сквозь самого себя.
Флеши: улица. Сирена. Двор. Глаза Марины. Пустая комната. Огни Петербурга. Его детство. Разбитый велосипед. Хирург с окровавленными руками.
И снова Марина. Только лицо другое. Она смеётся, но в её смехе – угроза.
Он не хотел видеть, но видел всё.
Потому что теперь он – всё.
Глухой удар. Запах спирта. Стук каблуков.
– Очнулся?
Голос. Женский. Живой.
Алексей распахнул глаза.
Перед ним – свет. Не лампа. Солнце. Он в кабинете. Но кабинете… другом. Всё чище. Современнее. Панельные стены заменены стеклом. Датчики – новые, блестящие.
Перед ним – Сомова.
Но она другая. Волосы – короче. Взгляд – холоднее. Улыбка – из хирургической стали.
– Доктор Воронов. Поздравляю. Вы сделали это.
Он попытался приподняться, но мышцы не слушались.
– Где я?
– Вы – в «Нейроне», конечно. – Её улыбка не изменилась. – Но не в вашем.
Он чувствовал себя расколотым. Как после тяжёлой седации. Или… после смерти.
– Как вы…
– Я знала, что ты попробуешь. Я следила. Но ты ушёл дальше, чем я ожидала.
Он закрыл глаза. Нет. Это сон. Это кома. Галлюцинация.
– Алексей, – сказала Сомова. – Ты перешёл. У тебя… новая память. И ты не первый.
Он резко сел.
– Что?
– Этот проект – уже работает. Здесь. В этом ответвлении. Ты пришёл… в лабораторию, где ты уже ушёл.