Владимир Кожедеев – Загадка Зимнего дворца. Книга 2. Тень Севастополя (страница 8)

— Мало.

— Пятнадцать. Или ничего.

Лекок повернулся. В глазах его была усталость человека, который слишком долго играл с огнем.

— Согласен, — сказал он. — Но сначала — деньги. И гарантии.

— Гарантии будут, — пообещал Оболенский. — Деньги — завтра.

Они вышли. На улице моросил дождь, пахло мокрым асфальтом и жареными каштанами.

— Он согласился, — сказал Оболенский. — Слишком легко.

— Он испугался, — ответил Шмидт. — За свою жизнь. За деньги. И за то, что его раскроют.

— Или он играет с нами, — заметил Загорский. — Время покажет.

Они пошли вдоль Сены, молча, каждый думая о своем. Загорский смотрел на серую воду и думал о доме. Об Анне, которая ждет. О детях, которые растут без него. О том, что Париж — только начало. А конец — в Петербурге. И этот конец будет страшным.

Но он не знал, насколько страшным.

Ночью Загорский не спал. Сидел у окна, смотрел на огни Парижа, писал письмо Анне. Не о любви — о деле. О том, что скоро вернется. О том, что всё будет хорошо. Он врал. И знал, что врет. Но не мог иначе.

«Аннушка, родная моя. Не спится мне. Всё думаю о тебе, о Лизе, о Петре. Париж красивый, но чужой. И я хочу домой. Но не могу, пока не закончу. Прости меня за все ночи, которые я не был с тобой. За все слезы, которые ты пролила. Я обещаю: когда вернусь, мы уедем в Дрезден. Отдохнем. Побудем вместе. Я больше не буду пропадать. Люблю. Жди. Твой А.»

Он перечитал, подумал, разорвал. Слишком сладко. Слишком фальшиво. Анна не поверит. Она знала его слишком хорошо.

Под утро он заснул — тяжелым, беспокойным сном, где снились пустые глаза человека в сером, барон фон Розен с тоскующим взглядом и отец, которого он никогда не знал настоящим.

А в Петербурге, в квартире на Фонтанке, Анна лежала без сна и слушала, как тикают часы. В соседней комнате спала Лиза, обняв куклу. Петр кряхтел в колыбели. И тишина давила на плечи.

Она думала о муже, которого любила, но не понимала. О мужчине, который всегда бежал от дома — к правде, к справедливости, к призракам. О том, что, наверное, никогда не изменится. И о том, что готова жить с этим. Потому что любить — это не требовать. Любить — это отпускать. И ждать.

Глава 5. Под прицелом

Петербург встретил их затяжными дождями и ледяным ветром с залива. Загорский вернулся из Парижа через неделю — усталый, злой, с пустыми руками. Лекок взял деньги, дал кое-какие имена, но главное — архив, сам архив «Сфинкса» — оставался неуловимым. Старый жандарм либо не знал, где он, либо играл с ними в кошки-мышки.

Поезд остановился у перрона Варшавского вокзала в восьмом часу утра. За окном моросил дождь — тот самый петербургский дождь, который идет неделями, проникает под воротник и въедается в кости. Загорский стоял у окна купе, смотрел на знакомый город, и чувствовал, как усталость отпускает. Париж остался позади — с его шумом, суетой, ложью. Здесь, в этом сером, промозглом, но родном городе, он был нужен. Здесь ждали.

— Он нас обманул, — сказал Шмидт, когда они вышли на перрон. — Я чувствовал это с самого начала.

— Или обманул не он, — ответил Загорский, глядя на небо. — Может, архива вообще не существует. Может, это выдумка. Легенда, которой пугают детей.

— Нет, — покачал головой Шмидт. — Архив существует. Я знаю брата. Он не мог не оставить следа. Всё, что он делал, он делал основательно. Навсегда.

Загорский не ответил. Ему надоели загадки. Надоели тайны. Надоел Париж с его дождями и враньем. Он хотел домой — к Анне, к детям, к тишине, которой так долго избегал. Но дома его ждало нечто иное.

— В карету, ваше превосходительство? — спросил Егоров, встречавший их на перроне.

— Домой, Егоров. На Фонтанку.

Квартира на Фонтанке встретила их запахом пирогов и детским смехом. Лиза носилась по коридору, изображая лошадку, Петр ползал за ней, пытаясь ухватить за хвост воображаемую гриву. Елена Карловна хлопотала у самовара, Анна сидела в кресле с вязанием — живот уже заметно округлился, лицо было бледным, но спокойным.

— Папа! — закричала Лиза, бросаясь ему на шею. — Ты привез мне подарок?

— Привез, дочка. — Он достал из чемодана куклу в парижском наряде — кружева, шляпка, маленький зонтик. Лиза ахнула, прижала к груди и умчалась показывать своей воображаемой подруге. Загорский усмехнулся. Дети быстро забывают разлуку. Взрослые — нет.

Анна поднялась, подошла к мужу, поцеловала в щеку — сухо, как целуют дальних родственников на именинах.

— Как Париж? — спросила она.

— Скучно, — ответил он. — И дождливо.

— Как здесь.

— Здесь лучше. Здесь ты.

Она хотела что-то сказать, но промолчала, вернулась в кресло, взяла вязание. Спицы застучали быстро, нервно. Загорский смотрел на нее и чувствовал: стена между ними стала выше. Париж не помог. Отъезд не помог. Он уехал, чтобы спасти семью, а вернулся — чтобы понять: семья спасается не дальними поездками, а близостью. Которой он не умел дать.

— Устал? — спросила Елена Карловна, наливая ему чаю.

— Устал, маменька. И голоден.

— Садись, я пирогов напекла. С рыбой, с капустой, с яйцом.

Он сел за стол, съел два пирога, выпил чашку чая, потом вторую. Дом грел. Люди грели. Даже стук спиц Анны успокаивал — ритмичный, привычный, как стук колес поезда, только ведущий домой.

— Алеша, — позвала Анна, когда он допивал третью чашку. — Ты не рассказывал, зачем ездил.

— Потом, — ответил он, отводя глаза. — Не сейчас.

Она кивнула, не настаивая. Спицы застучали быстрее.

Ночью он не спал. Сидел в кабинете, перебирал бумаги, которые привез из Парижа, — копии документов, купленные у Лекока за бешеные деньги. Имена, даты, факты. Ничего нового. Только подтверждение того, что он уже знал: отец был агентом. Архив существует. Кто-то охотится за ним. И этот кто-то очень близко.

Бумаги были старые — некоторые пожелтели, чернила выцвели. Загорский вчитывался в строчки, пытаясь найти то, что упустил Лекок, то, что тот не захотел продавать. Но строчки молчали. Имена ничего не говорили. Даты ничего не значили.

— Ты не ложился? — раздался голос Анны.

Она стояла в дверях, закутавшись в халат, босая, сонная. Живот уже не скрыть — она держалась за поясницу, тяжело дышала. Ребенок давил.

— Не мог, — ответил он.

— Из-за Парижа?

— Из-за всего. Из-за тебя. Из-за детей. Из-за прошлого, которое не отпускает.

Она подошла, села на край стола, тяжело, осторожно, как садятся на хрупкое. Повезло — стол был дубовый, массивный, отцовский еще. Ничего не треснуло.

— Я хочу знать, Алеша. Что происходит? Почему ты уезжаешь? Что ищешь? Кого боишься?

— Я не боюсь.

— Врешь. Я вижу. Ты боишься за нас. За детей. За меня. И правильно делаешь.

Он поднял глаза, встретился с ней взглядом. В ее глазах была усталость, но не было упрека. Было что-то другое — принятие? Понимание? Или просто смирение?

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Я жена, — просто ответила она. — Я всё знаю. Когда муж встает по ночам, когда не спит, когда смотрит в окно так, будто ждет кого-то... я знаю. Он боится. Не за себя. За нас.

Он молчал долго, потом начал рассказывать. Об отце, о «Сфинксе», о Париже, о Лекоке. Не всё — только то, что не было государственной тайной. Но достаточно, чтобы Анна поняла: опасность реальна. Не где-то там, в Европе, а здесь, рядом, в их городе, на их улице, у их дверей.

— Значит, этот архив — ключ ко всему? — спросила она, когда он замолчал.

— Ключ. И бомба. Если он попадет в чужие руки, пострадают многие. Возможно, даже мы.

— А если мы его найдем?

— Тогда, может быть, всё утихнет. Или станет еще хуже. Я не знаю.

Она встала, подошла к окну, выглянула на темную улицу. Фонарь горел тускло, освещая мокрый тротуар. Тени метались, как живые.

— Алеша, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты должен его найти. Не ради службы, не ради отца. Ради детей. Чтобы они могли спать спокойно.

— Я знаю.

— И еще... — Она обернулась, посмотрела ему в глаза. — Я не сержусь на тебя. За отъезд. За то, что ты меня не слушаешь. Я понимаю. Но обещай мне одно: если станет слишком опасно, ты остановишься. Ради нас.