Владимир Кожедеев – Загадка Зимнего дворца. Книга 2. Тень Севастополя (страница 9)

— Обещаю, — сказал он, хотя знал, что не сдержит обещания. Он никогда не умел останавливаться. Это было его проклятием и его силой.

Она тоже это знала. Но промолчала.

Утро следующего дня началось как обычно: Лиза капризничала за завтраком, требуя кашу без комочков, Петр размазывал кашу по столу, издавая победные крики, Елена Карловна гремела посудой, ворча на нерадивую кухарку. Анна была бледнее обычного — ночь далась ей тяжело. Загорский пил кофе и листал газету, когда в дверь позвонили.

— Ваше превосходительство, — Егоров стоял на пороге, бледный, с трясущимися губами. — Случилось... несчастье.

Загорский вышел в прихожую, закрыл за собой дверь.

— Что?

— Лиза... она ехала в коляске с гувернанткой. На Невском лошадь понесла... Ее напугали. Кто-то бросил петарду под ноги.

Загорский почувствовал, как кровь отливает от лица.

— Девочка жива?

— Жива, слава Богу. Гувернантка ушиблена, но легко. Коляска разбита. Лиза... она плачет, но цела. Я сам видел.

Он перевел дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.

— Где она?

— У соседей. Анна Григорьевна уже там. Я прибежал за вами.

Они вышли на улицу. У подъезда толпились зеваки, дворник рассказывал что-то городовому, размахивая руками. Загорский не слушал. Он бежал через двор, не разбирая дороги, перепрыгивая через лужи, расталкивая прохожих. Егоров едва поспевал за ним.

Квартира соседей — старухи графини, которая жила этажом выше — была полна народа. Анна сидела на диване, прижимая к себе плачущую Лизу. Елена Карловна суетилась с валерьянкой. Доктор, вызванный Егоровым, щупал пульс девочки и успокаивал мать.

— Лизанька, — Загорский опустился на колени, взял дочь за руки. Они были холодные, дрожали. — Ты цела? Больно где-нибудь?

— Папа! — Лиза бросилась ему на шею, дрожа всем телом, как птичка, попавшая в бурю. — Там... там бахнуло! Лошадь закричала! Аня упала! Я испугалась! Очень испугалась!

— Тш-ш-ш, — он гладил ее по голове, целовал в макушку, чувствовал ее слезы на своей щеке. — Всё прошло. Ты жива. Я рядом. Никто тебя больше не обидит.

Анна смотрела на него поверх Лизы, и в глазах ее был ужас, который не скрыть никакими словами. Ужас матери, которая чуть не потеряла ребенка.

— Это не случайность, — сказала она тихо, так, чтобы никто не слышал. — Ты знаешь.

— Знаю, — так же тихо ответил он. — И я найду того, кто это сделал. Клянусь.

Доктор ушел, прописав покой и капли. Лизу уложили в постель, Аня — гувернантка — сидела рядом с перевязанной рукой и плакала. Анна, Елена Карловна и Загорский вышли в гостиную. Дверь закрыли.

— Алеша, что происходит? — спросила мать, ломая руки. — Кому понадобилось пугать ребенка? Кто посмел?

— Не пугать, — ответил он жестче, чем хотел. — Предупреждать.

— О чем? О чем можно предупреждать, угрожая ребенку?

— Не знаю еще. Но скоро узнаю.

В дверь позвонили. Егоров, вернувшийся с места происшествия, протянул Загорскому конверт — мятый, грязный, с пятнами от воды.

— Это нашли в коляске. После того, как лошадь понесла. Под сиденьем. Кто-то подбросил.

Загорский взял конверт дрожащими руками. Внутри — лист бумаги, на котором печатными буквами было выведено:

«Отдай бумаги отца, или следующим будет твоя жена, господин Загорский»

Он прочитал, перечитал, потом передал Анне. Та побледнела еще больше, но не заплакала. Только губы сжала, чтобы не закричать.

— Бумаги отца? — переспросила она, стараясь говорить ровно. — У тебя есть бумаги отца?

— Нет, — ответил он. — Но кто-то думает, что есть. Кто-то охотится за призраком.

— Кто? Кто это сделал?

— Тот, кто охотится за архивом «Сфинкса». Тот, кто убил барона. Тот, кто теперь пришел за нами.

Он убрал письмо в карман, вышел в прихожую. Егоров ждал.

— Что говорят свидетели? — спросил Загорский.

— Ничего, ваше превосходительство. Говорят, что лошадь понесла, но кто бросил петарду — никто не заметил. Слишком много людей на Невском. Толпа, давка.

— А кучер?

— Говорит, что какой-то господин в сером пальто стоял у тротуара, а когда лошадь понесла, исчез. Растворился, как туман. Ни лица, ни примет.

Человек в сером. Тот самый. Лекок? Или его наемник? Или кто-то другой, более опасный, более близкий? Загорский не знал, но чувствовал: нить ведет к тому, кто за всем стоит. И этот кто-то — не человек. Это тень. Тень прошлого, которая протянулась через годы и теперь душит его семью.

— Егоров, — сказал он. — Усиль охрану. У дома, у квартиры, у детей. Я не хочу, чтобы это повторилось. Чтобы кто-то еще пострадал.

— Сделаю, ваше превосходительство. Своих людей поставлю. И из участка попрошу.

— А вы? — Егоров помялся, потом спросил: — Вы куда теперь, ваше превосходительство?

— А я поеду к графу Панину. Пора поговорить серьезно. Пора действовать.

Кабинет графа Панина на Фонтанке был залит светом — несмотря на дождливый день, настольная лампа горела вовсю, отбрасывая желтые блики на полированный дуб. Граф сидел за столом, разбирал бумаги. Увидев Загорского, поднял голову, нахмурился.

— Что стряслось, Алексей Петрович? Вид у вас такой, будто вы с того света вернулись.

— Покушение на мою дочь. И письмо с угрозами. — Он положил конверт на стол. — Читайте.

Панин прочитал, нахмурился сильнее.

— Это связано с архивом «Сфинкса»? С той историей, о которой вы мне рассказывали?

— Связано. Я был в Париже, встречался с Лекоком. Он дал информацию, но не главное. Кто-то охотится за архивом раньше нас. И этот кто-то угрожает моей семье. Он уже пытался убить мою дочь, ваше сиятельство. В следующий раз может быть хуже.

— Что вы хотите от меня? — спросил Панин, отодвигая бумаги.

— Разрешения действовать. Официально. И помощи. Мне нужны люди, чтобы охранять семью. И мне нужно найти того, кто за этим стоит. Быстро. Пока не поздно.

Панин подошел к окну, постоял, глядя на Фонтанку. Дождь стучал по стеклу, по подоконнику, по карнизу. Где-то внизу проплыла баржа, тяжелая, груженая дровами.

— Хорошо, — сказал он, оборачиваясь. — Я дам вам людей. И дам карт-бланш. Но помните: это дело — государственной важности. И если вы ошибетесь...

— Я не ошибусь, ваше сиятельство. Не имею права.

— Дай Бог, — перекрестился Панин. — Дай Бог.

Вернувшись домой, Загорский застал Анну в детской. Она сидела на краю кровати Лизы, гладила дочку по голове и тихо напевала старую колыбельную — ту самую, которую пела когда-то мать. Свет лампы падал на спящую девочку — щеки розовые, ресницы дрожат, во сне еще всхлипывает, переживая ужас дня.

— Уснула? — спросил он с порога.

— Только что, — Анна подняла глаза — красные, опухшие. — Час металась, кричала. Боялась, что лошадь опять придет.

— Пройдет.

— Пройдет ли? — она встала, подошла к нему, тяжело, опираясь на поясницу. Живот уже мешал двигаться свободно. — Алеша, это только начало. Ты знаешь. Дальше будет хуже.

— Знаю. — Он обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как дрожит она — от страха, от усталости, от бессилия. — Но я справлюсь. Обещаю.

— Не обещай. Ты не умеешь обещать. Ты умеешь делать. Просто защити нас. Сделай что-нибудь. Я не хочу потерять еще одного ребенка. Я не переживу.

— Защищу. Клянусь. Сделаю всё, что в моих силах.