Владимир Кожедеев – Загадка Зимнего дворца. Книга 2. Тень Севастополя (страница 1)
Владимир Кожедеев
Загадка Зимнего дворца. Книга 2. Тень Севастополя
Глава 1. Новый чин - новые забоюты
Кабинет начальника Особой канцелярии располагался в здании Министерства юстиции, на набережной Фонтанки, — три окна во двор, высокая дверь красного дерева, кафельная печь, что топилась дважды в день, и тяжелые портьеры цвета увядшей зелени. Загорский сидел за письменным столом, разбирал утреннюю почту, и чувствовал себя почти чужим в этом кабинете, хотя минуло уже две недели с тех пор, как он вступил в должность.
Пахло здесь не так, как в его прежней комнатушке на Лиговке. Там пахло дешевым табаком, сыростью и старыми папками — запахом настоящей работы. Здесь пахло полировкой, воском и чем-то еще, неуловимым, от чего хотелось расстегнуть воротник и ослабить галстук. Запахом власти, понял он вдруг. Именно так пахнет власть — скучно и чисто.
Он открыл очередную папку. Дело о подделке векселей в купеческой управе — почерк явно ученический, резные буквы, слегка дрожащая линия. Загорский пробежал глазами показания свидетелей, кивнул своим мыслям, отложил папку в сторону. Под ней лежала другая — о краже в Сибирском банке на Невском. Тоже не бог весть что: кассир, проигравшийся в карты, вынес из сейфа десять тысяч, подставил сослуживца, но запутался в показаниях. Дело дохлое, ясное.
Он вздохнул, откинулся на спинку кресла, потер переносицу. Две недели — и ни одного серьезного дела. Мелкие кражи, бытовые убийства, мошенничества. То, с чем прежде он справлялся за день-два, теперь занимало уйму времени из-за бумажной волокиты, рапортов, утверждений. Начальник не может сам бегать по городу, напомнил он себе. Начальник руководит.
Но что-то зудело под ложечкой. Скучал. Пять лет опасностей, погонь, ночных засад — и вдруг тишина. Спокойствие, к которому он столько стремился, оказалось невыносимым.
В дверь постучали. Вошел Егоров — в новом мундире коллежского регистратора, сияющий, подтянутый. Он теперь не просто городовой, а чиновник особых поручений при канцелярии. Загорский настоял. Егоров был единственным, кто не раздражал его своим присутствием.
— Ваше превосходительство, — доложил он, вытягиваясь. — В приемной ждут. По делу о векселях. Купец пришел, извиняется, говорит, что сам ошибся, никакой подделки не было.
— Так я и поверил, — усмехнулся Загорский. — Пусть пишет заявление об отзыве жалобы. Бумаги я подготовлю.
— Слушаюсь.
Егоров хотел уйти, но Загорский остановил его взглядом.
— Скучно, Егоров?
— Никак нет, ваше превосходительство. Работы много.
— Работы много, а дела нет. — Загорский встал, подошел к окну. — То, чем мы сейчас занимаемся, — не дело. Это перекладывание бумаг. А я, знаешь, привык к другому.
— Потерпите, ваше превосходительство. Не может быть, чтобы в Петербурге не случилось чего по-настоящему важного.
— Может, — сказал Загорский, глядя на серое небо за окном. — Может, и не случится. И тогда что? Всю жизнь векселя разбирать?
Егоров промолчал. Он знал характер начальника — тот не ждал ответа, он размышлял вслух. Загорский постоял еще немного, потом вернулся к столу, взял следующую папку.
— Ладно. Свободен. Но если поступит что-то серьезное — сразу ко мне.
— Слушаюсь, ваше превосходительство.
Загорский остался один. Часы на каминной полке отбивали полдень. Где-то внизу хлопали двери, гремели шаги — канцелярия жила своей жизнью. А он сидел, смотрел на бумаги и думал о том, что когда-то, в Крыму, под пулями, жизнь была проще. Там он знал: враг — вон за тем холмом. А здесь враг сидел в этих папках, прятался за строчками рапортов, и победить его можно было только терпением, которого у Загорского всегда было в обрез.
Он вздохнул и потянулся за следующим делом.
Дом на Фонтанке, казенная квартира, которую выделили Загорскому вместе с должностью, был просторным, светлым, с высокими потолками и паркетом, который скрипел на разные голоса, смотря по тому, кто по нему ходил. Анна, будучи на шестом месяце, ступала тяжело, размеренно — паркет стонал под ней басом. Лиза бегала вприпрыжку — половицы отзывались звонким перестуком, похожим на детский смех. Петр, годовалый, топал неуверенно, и каждый его шаг сопровождался сонным поскрипыванием, словно паркет дремал вместе с ним.
Загорский любил этот звук. Возвращаясь со службы, он слышал его еще в прихожей, и сердце оттаивало. Семья была здесь, живая, шумная, его.
— Папа! Папа пришел! — Лиза бросилась к нему, повисла на руке. — А я сегодня букву "А" написала! Сама! Смотри!
Она потащила его в детскую, где на столе лежал тетрадный лист с корявыми, но старательными каракулями. Загорский склонился, похвалил, поцеловал дочку в макушку. Та пахла яблоками — всегда, с самого рождения, этот запах не выветривался.
— А где мама?
— Мама в гостиной, чай пьет с бабушкой и дядей Карлом.
Загорский прошел в гостиную. Анна сидела в кресле у окна, положив руки на круглый живот. Беременность шла тяжелее, чем в прошлый раз, — бледность не сходила с лица, под глазами залегла синева. Но когда она увидела мужа, улыбнулась, и всё прошло.
— Устал? — спросила она, протягивая руку.
— Устал, — признался он, целуя ее пальцы. — От бумаг. От скуки.
— Со скукой я тебе не помощник, — усмехнулась она. — А вот бабушка — да.
Елена Карловна сидела у стола с вязанием в руках — носки для внука, который должен был родиться к осени. Она заметно помолодела за последний год, словно возвращение брата и жизнь в достатке стерли с ее лица годы тревог и одиночества.
— Налей себе чаю, Алеша, — сказала она не оборачиваясь. — И садись. Ужин через час.
Дядя Карл — теперь Карл Иванович, скромный немецкий коммерсант с безупречными документами — сидел в углу с книгой. Он поднял глаза, кивнул, но не сказал ни слова. За последние месяцы он научился молчать так, чтобы его присутствие не давило. Он был здесь, но как будто не здесь — тень, охраняющая покой семьи.
Загорский налил чаю, сел рядом с женой, взял ее за руку.
— Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо. Только устаю быстро. И Петр не дает спать по ночам — режет зубы, кричит.
— Может, пригласить доктора?
— Доктор сказал, что всё в порядке. Не волнуйся.
Она говорила это спокойно, но Загорский видел — она боится. После смерти мужа — первого мужа — она боялась потерять и этого. Боялась родов, боялась оставить детей сиротами. Он знал это, но не знал, как утешить. Словами нельзя было убрать этот страх.
— Лизу сегодня водили в гости к соседям, — сказала Анна, меняя тему. — Там девочка ее возраста, подружились. А Петр научился говорить "дай".
— Дай — это хорошо, — улыбнулся Загорский. — Скоро будет "нет", и начнется настоящая жизнь.
Она засмеялась, и смех этот был легкий, как пух. Загорский подумал: ради этого смеха стоило жить. Ради него стоило просыпаться по утрам, тащиться на службу, разбирать скучные дела. Ради него он готов был на всё.
Княжна Орлова вернулась в Петербург неожиданно — без предупреждения, без писем, просто объявилась однажды утром на пороге их квартиры, с двумя чемоданами и маленькой собачкой на руках.
— Я больше не могу в Париже, — сказала она, целуя Анну в щеку. — Надоело. Французы скучные, а русские — нет. И потом, я соскучилась.
Княжна изменилась. Исчезла та надломленность, та тень брата-преступника, которая преследовала ее год назад. Теперь она держалась ровно, спокойно, говорила негромко, но весомо. Парижская жизнь, свобода от светских условностей сделали свое дело — она стала самой собой.
Она сняла небольшую квартирку на Мойке, недалеко от Исаакия, и сразу принялась за дело, о котором давно мечтала: благотворительный приют для детей-сирот. Деньги — часть наследства, оставленного братом (то, что не конфисковали), — позволили ей нанять дом на Васильевском острове, пригласить докторов, учителей, кухарок. Приют открылся в начале весны и сразу привлек внимание — слишком громкое имя стояло за ним.
Загорский узнал об этом от Анны.
— Катя теперь знаменитость, — сказала она за ужином. — В газетах пишут. Благотворительный комитет ее хвалит. Даже графиня Шувалова пожертвовала тысячу рублей.
— Шувалова? — переспросил Загорский, нахмурившись. — Та самая?
— Та самая. У нее свои счеты с совестью, наверное. Или просто деньги девать некуда.
Княжна пригласила их на открытие приюта, но Загорский не пошел — служба. Анна пошла одна, вернулась поздно вечером, взволнованная.
— Там было много людей, — рассказывала она. — И чиновники, и купцы, и даже один генерал. Но что странно... Я заметила, что за Катей следят.
Загорский насторожился:
— Кто?
— Не знаю. Человек в сером пальто. Он стоял на противоположной стороне улицы, смотрел в окна. Когда я вышла, он отвернулся и быстро ушел.
— Может, репортер? Или полицейский?
— Нет, — покачала головой Анна. — Не похоже. У него было лицо... злое. Такое, знаешь, когда человек долго ждет и ненавидит то, на что смотрит.
Загорский пообещал разобраться. На следующий день он отправил Егорова проверить — понаблюдать за приютом, выяснить, кто интересуется княжной. Егоров вернулся ни с чем — человек в сером пальто исчез. Но Загорский знал: такие не исчезают навсегда. Они ждут.
Прошла еще неделя. Загорский по-прежнему тосковал по настоящей работе. Дела о векселях и кражах множились, он разбирал их с привычной быстротой, но душа просила другого — того, от чего замирает сердце, того, что заставляет забыть о сне и еде.