Владимир Кожедеев – Цифирь и воля 2 (страница 1)
Владимир Кожедеев
Цифирь и воля 2
Глава 1.
Первая капель только-только зазвенела с крыш, а в Белогорье случилось немыслимое. Князь-воевода Григорий Владимирович, возвращавшийся с инспекции дальних застав, был подло атакован. Не в чистом поле, не в бою с врагом, а на самой окраине посада, у вонючего заезжего трактира «У старого дуба». Нашли его под утро: полуголого, избитого до полусмерти, в грязи и крови, с глубокой, чуть не смертельной раной под ребром. Оружия, коня, плаща – всё было снято, будто ограбили лихие люди. Но Анна, увидев бледное, искаженное болью лицо мужа, поняла: это не грабеж. Это покушение. Кто-то хотел его смерти, прикрывшись видимостью случайного разбоя.
Пока лекарь выхаживал Григория (благодаря стальной выдержке и закалке он цеплялся за жизнь), расследование взяла в свои руки Анна. Она действовала не как плакальщица, а как хладнокровный следователь, применяя свой талант к систематизации и анализу.
Осмотр места. Она лично поехала к трактиру. Не стала слушать перепуганного целовальника, а изучала следы. Копыта не одного, а нескольких коней, причем один подкован криво – «на свой манер», как у местных, а не у проезжих купцов. На задворках, в грязи, нашла обрывок грубой холщовой тесьмы, которой подпоясываются крестьяне, но не простые, а зажиточные – тесьма была с синей нитью. Рядом валялась сломанная дубовая палка-закрутка, какими скручивают веревки. Оружием был не нож, а что-то тяжелое и тупое – возможно, именно эта палка.
Работа с людьми. Анна вызвала к себе не стрелецкого голову (он был предан, но прямолинеен), а своего ключника Степана, человека тихого и невероятно осведомленного. Она дала ему задание: узнать, кто в последние недели в трактире или около него слишком интересовался маршрутами и распорядком князя. Через два дня Степан доложил шепотом: молодой сын боярский Тит, из рода Огарёвых, тут частенько бывал, расспрашивал конюхов и псарей, хвастался, что скоро «порядки новые кончатся».
Мотив. Род Огарёвых был одним из тех, кто больше всех проиграл от нововведений. Их вотчины были обложены новым, точным оброком по книгам Николая, лишились «лишних» работных людей, ушедших на рудник за большим жалованьем. Гордыня их была уязвлена. А Тит слыл буйным и обидчивым. Мотив – зависть и месть.
Но Анна не торопилась с обвинением. Ум ее искал заказчика. Тит был орудием. Кто мог его направить? Кто выиграет от смерти Григория и хаоса в уезде?
Анна приказала незаметно взять под наблюдение Тита. И вскоре выяснилось: накануне покушения он тайно встречался за мельницей с человеком в монашеском подряснике, но в дорогих сапогах. Это навело на мысль о монастырских владениях. Игумен отец Варлаам был стар и благочестив, но его келейник, отец Паисий, был известен своим стяжательством и недовольством тем, что «князь отбирает лучшие умы у церкви» (имея в виду Нестора).
Тем временем, придя в сознание, Григорий прошептал Анне два слова: «…говорили… про соль…». Это совпало с другой нитью. Анна велела проверить, не исчезал ли кто из новых солеваров в день нападения. Оказалось, пропал без вести один работник, Фрол, известный пьяница и дебошир, которого брали на работу только из жалости. Его нашли через три дня в кабаке соседнего села, в стельку пьяного. При обыске в его котомке, среди тряпья, Анна лично обнаружила княжеский перстень-печатку – тот самый, что был на руке Григория. Это была улика.
Анна не стала устраивать показательную расправу. Она действовала тоньше.
Фрола изолировали и начали выводить из запоя, обещая жизнь и легкую каторгу в обмен на правду. Под давлением и обещаниями он заговорил: его подпоил и подговорил Тит. Дал задание: узнать, когда князь поедет, и подать знак дымом от костра. За это обещал мешок меди. Фрол знал место, но не участвовал в избиении.
Тита, еще не подозревавшего о провале, вызвали «для разговора о службе». Анна приняла его одна, в казенной горнице. На столе лежали его холщовая тесьма (найденная на месте) и перстень. Она не кричала, а спокойно изложила цепь событий, назвав имена, даты, улики. Затем сказала: «Ты пешка. Кто обещал тебе воеводство после смерти моего мужа? Кто сказал, что новую Рудню разделят между старыми родами?». Тит, сломленный железной логикой и страхом, выдал имя отца Паисия. Тот сулил ему покровительство церкви и часть монастырских доходов с новых промыслов, которые, по его мнению, должны были отойти обители после устранения «безбожного» князя, потворствующего еретику Нестору.
Григорий, едва оправившись, собрал совет. Доказательства, собранные Анной, были неопровержимы. Суд был скорым и суровым:
Фрол – вечная каторга на соляных промыслах, но с сохранением жизни.
Тит Огарёв – публичная казнь за измену и покушение на государева слугу. Его род лишался всех привилегий, но не земель, чтобы не создавать новых врагов.
Отец Паисий – был выдан игумену для «соборного суда». Его ждало заточение в каменном мешке самого сурового монастыря на Севере. Монастырь, дабы искупить вину своего клирика, сделал огромный вклад в казну – сто рублей серебром.
Но главным итогом стала не казнь. Анна доказала всем, что в новом Белогорье преступление – это не сила против силы, а ошибка в расчете. Ее расследование было таким же точным, как чертеж Нестора. Она показала, что сеть ее осведомителей и логический ум – такая же часть обороны княжества, как стены и пушки.
Григорий, сжимая ее руку, сказал тихо: «Ты меня спасла дважды. Сначала – призвав лекаря. Теперь – найдя змею в траве. Я правил мечом. Но ты правишь самой правдой».
Тень была развеяна. Но урок был усвоен: прогресс рождает не только благоденствие, но и черную зависть. И против нее нужен был не только меч, но и неумолимый, аналитический ум боярыни Анны. Расследование закончилось, но уверенность в завтрашнем дне, поколебленная злодеянием, вернулась, окрепшая и закаленная холодной сталью фактов.
Глава 2.
Сто рублей монастырского серебра и доход от продажи лекарственных сборов (которые Анна, используя знания своей «Книги», начала культивировать и продавать купцам) лежали в ларце не просто как богатство, а как инструмент. Анна решила вложить их не в украшения или новые погреба, а в то, о чем давно мечтала: в элементарные человеческие удобства. Ей надоело бегать с ушатами, мириться с запахами и скупо расходовать горячую воду, которую грели часами. Она хотела цивилизации в своем тереме.
– Нестор, – начала она, пригласив инженера в свою светлицу, – у меня есть средства и потребность. Я хочу, чтобы в моих покоях и в покоях князя были удобства: туалет со сливом, ванная, куда бы подавалась и уходила вода, трубы по стенам. Ты должен это спроектировать.
Нестор, привыкший к домнам и лебедкам, смотрел на нее с недоумением, граничащим с ужасом.
– Боярыня, я… инженер. Машины, механизмы, расчеты прочности. Это… это сантехника. Я не знаю, как делать трубы, которые не потекут, и желоба, которые не засорятся. Это ремесло для сантехников, каких в Москве единицы.
Анна не стала настаивать. Она сделала вид, что соглашается, и вздохнула:
– Как жаль. Значит, придется мне самой. Я постою над чертежами, как ты стоишь над своими. Наверное, у меня выйдет криво, вода польется в покои, потоп устроим. Но раз уж ты не помогаешь…
Она искусно сыграла на его профессиональной гордости и страхе перед дилетантским вмешательством в сложные системы. Идея, что боярыня с линейкой испортит его идеальную гидравлику всей крепости, была для него невыносима.
– Стойте, – буркнул он, потирая переносицу. – Покажите, что вы уже начертили.
Анна торжествующе развернула перед ним лист своей самодельной бумаги. Там была примитивная, но логичная схема: башня-водонапорная на самом высоком месте крепости (старая караульня), от нее – деревянные трубы (сверленые бревна) к терему. Отдельная труба – от нового, более мощного колодца с поршневым насосом, который могли бы качать два человека или одна лошадь. Канализация – керамические трубки (горшки без дна, вставленные друг в друга), ведущие в выгребную яму за стенами, которую потом можно вычищать. Для туалета – деревянное сиденье и бочка с водой на шарнире, которую можно опрокинуть цепью.
Нестор смотрел, и в его глазах загорался уже знакомый Анне огонь – огонь поправки ошибок и оптимизации.
– Бочка… неэффективно и тяжело, – пробормотал он. – Нужен сливной бачок с сифоном. Деревянные трубы разбухнут и лопнут. Нужно брать лиственницу и стягивать их железными обручами. И насос… ваш насос слаб. Нужен двойного действия, с клапанами. И водонапорную башню нужно утеплить, а то зимой замерзнет.
Он уже забыл об отказе, увлеченно водя пальцем по чертежу. Затем резко поднял на Анну взгляд.
– Я это сделаю. Проверю, перечерчу, рассчитаю. Но… взамен мне нужна одна вещь. Не для себя. Для… опыта.
– Говори.
–Разрешите мне, в старом русле мельничного ручья, построить малую пробную водяную турбину. Не для мельницы. Для… другого. Для получения силы иной, не механической. Для электричества. Очень малую. Опытную. – Он произнес последнее слово с трудом, будто боясь, что его снова обвинят в ереси.
Анна помолчала, взвешивая. Это пахло его старыми, опасными «диковинами». Но он просил не для машины судного дня, а для крошечного опыта. И он согласился на ее условия.