Владимир Кожедеев – Тень Медного всадника (страница 5)

Зуров налил еще по рюмке, выпил, продолжил:

– Второй – в феврале. Пастух, старик лет семидесяти, Тимофей. Его нашли прямо на околице, у оврага. Лежит ничком, в снегу. И опять ни царапины. Тоже сердце? Старик, может, и сердце. Но лицо – то же самое. Перекошено от ужаса.

Он помолчал.

– А третьего вы сами видели. Степка-дурачок. Тут уже явное убийство: удар по голове, тяжелым предметом. Степка был безобидный, слабоумный, его в деревне все жалели. Кому понадобилось его убивать? И главное – зачем?

Я слушал, и мороз пробегал по коже. Два человека, умерших от страха, и один – убитый. И все из одной деревни. Случайность? Не верилось.

– Капитан, – спросил я, – а что говорят в самой Богодуховке? Крестьяне, староста?

Зуров горько усмехнулся.

– А что они скажут? Молчат как рыбы. Староста, Еремеич, мужик хитрый, себе на уме. Говорит: не знаем, батюшка, не ведаем. Господь наказал, не иначе. А в глазах – страх. Дикий, звериный страх. Они боятся. Все боятся. И не меня боятся, не полиции. А чего-то другого.

– Чего?

– Не знаю, – Зуров развел руками. – Может, лешего, может, домового, может, раскольников, которые в лесах живут. Там, за Богодуховкой, леса дремучие, на сотню верст. Скиты там есть, староверы. В правительство не верят, за антихриста считают. Может, они шалят? Но зачем им безобидный пастух и дурачок?

Мы сидели молча. Я думал о том, что рассказывала матушка. О прабабке, о проклятии. Может, в этом и есть разгадка?

– Капитан, – сказал я наконец, – а что вы знаете об истории Богодуховки? Давней? Лет пятьдесят назад?

Зуров посмотрел на меня с удивлением.

– А вам-то зачем? Впрочем… – он задумался. – История есть. Смутная. Еще при покойной императрице Елизавете, говорят, в тех краях какая-то знатная дама жила, затворницей. Из Петербурга приехала и заперлась. Флигель для нее построили отдельный, она оттуда не выходила, только со старухой-нянькой общалась. И священник к ней ездил. Лет тридцать, говорят, так прожила. Или сорок. Потом умерла, похоронили ее на местном кладбище. Могила есть, говорят, каменная плита, но я не видел. А что?

– А фамилия той дамы? – спросил я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

– Фамилия? – Зуров наморщил лоб. – Графиня, кажется. Мышецкая? Или Шереметева? Из Петербурга, одним словом. А что?

Я молчал, глядя в окно на серое небо. Мышецкая. Марфа Ильинична Мышецкая, урожденная Шереметева. Моя прабабка. Та самая, что заперлась во флигеле после какой-то страшной тайны.

– Капитан, – сказал я тихо, – эта графиня – моя прабабка. По материнской линии.

Зуров уставился на меня, раскрыв рот. Потом перекрестился.

– Ну и дела, – сказал он медленно. – Ну и дела, господин титулярный советник. Выходит, вы не просто следователь. Выходит, вы свой в этом деле. Очень свой.

– Что вы имеете в виду?

– А то, – Зуров налил еще водки, уже себе и мне, – что, может быть, эти убийства – не просто так. Может быть, они связаны с той старой историей. И если так, то вы, как родственник, имеете право знать. Имеете право копать. Или, наоборот, – он усмехнулся, – имеете право бежать отсюда без оглядки, пока не поздно.

Я посмотрел на него. В его глазах не было насмешки. Была тревога.

– Я не побегу, капитан, – сказал я твердо. – Завтра едем в Богодуховку.

Зуров кивнул, поднял рюмку.

– Ну, с Богом. Чокнемся, что ли, на дорожку. Авось вывезет.

Мы чокнулись и выпили. За окном снова пошел снег с дождем.

Глава 5. Богодуховка. Герой видит деревню, знакомится со старостой и слышит первый рассказ о проклятом месте.

Утро следующего дня выдалось морозным и ясным. Ночью ударил мартовский морозец, дороги схватило ледяной коркой, и ехать стало легче. Зуров сам правил санями, рядом со мной сидел его помощник, молчаливый унтер-офицер **Федотов**, с ружьем за спиной.

Верст пятнадцать мы ехали по тракту, а потом свернули на проселочную дорогу, уходившую в лес. Лес встретил нас тишиной и сумраком. Высокие сосны и ели стояли стеной, засыпанные снегом, ветки гнулись под его тяжестью. Солнце пробивалось сквозь хвою редкими золотыми лучами, но свет этот казался неживым, холодным.

– Красиво, – сказал я, глядя на эту зимнюю сказку.

– Красиво, – согласился Зуров. – Только место гиблое. Глухомань. Ни одной деревни на двадцать верст, только леса да болота. Летом тут комарье – спасу нет. А зимой – тишина. Мертвая тишина.

Вскоре лес расступился, и мы въехали в Богодуховку. Деревня как деревня: две улицы, избы, почерневшие от времени, крытые соломой, колодец посредине, церквушка деревянная на взгорке, маленькая, старая, с покосившимся крестом. У околицы нас встретила стая собак, поднявших лай, и несколько ребятишек в рваных тулупчиках, которые тут же разбежались, увидев начальство.

Староста Еремеич ждал нас у своей избы. Это был мужик лет пятидесяти, с окладистой рыжей бородой и хитрыми, бегающими глазками. Он низко поклонился, снял шапку и застыл в почтительной позе.

– Здорово, Еремеич, – сказал Зуров, спрыгивая с саней. – Принимай гостей. Это из самого Петербурга следователь, по графскому делу. Будет разбираться, что у вас тут творится.

Еремеич поклонился еще ниже, но я заметил, как при слове «графское дело» в его глазах мелькнул страх. Самый настоящий, животный страх.

– Милости просим, барин, – заговорил он, кланяясь. – В избу пожалуйте, отогрейтесь с дороги. Самоварчик поставим, чем Бог послал, угостимся.

Мы вошли в избу. Внутри было чисто, но бедно: лавки, стол, печь, в углу иконы. Пахло щами и кислой капустой. Жена старосты, худая молчаливая баба, подала на стол хлеб, соль, огурцы и поставила самовар.

Я не стал тянуть.

– Сказывай, Еремеич, – начал я, прихлебывая чай из блюдца, – что у вас тут за беда приключилась? Трое мужиков за зиму пропало. Как такое могло случиться?

Еремеич замялся, переступил с ноги на ногу, поглядел на Зурова, потом на меня.

– Да как, барин… Господь, видать, прогневался. Андрюшка Жила, кузнец, тот пьяница был, мог и замерзнуть в лесу. А Тимофей-пастух – старый, сердце прихватило. А Степка… – он вздохнул, – Степку, видать, лихие люди убили. Разбойники. Только где ж им взяться, разбойникам? Нету у нас разбойников.

– Врешь, Еремеич, – спокойно сказал Зуров. – В глаза мне смотри. Боишься ты. Чего боишься?

Староста побледнел, заморгал.

– Да чего мне бояться, ваше благородие? Я при деле, при должности…

– Людей своих боишься, – перебил его Зуров. – Или не людей. Говори, старая холера, не то в острог заберу, там быстро разговоришься!

Еремеич затрясся, упал на колени.

– Ваше благородие! Барин! Не губите! Не могу я сказать! Не велено!

– Кем не велено? – вскинулся я.

Староста молчал, только трясся и кланялся в пол.

– Оставьте, капитан, – сказал я тихо Зурову. – Не так надо.

Я подошел к Еремеичу, поднял его с колен и усадил на лавку.

– Слушай, Еремеич, – сказал я как можно мягче. – Я не злодей, я правду искать приехал. Трое ваших мужиков погибло. Кто-то должен за это ответить. Если вы будете молчать, так и будут гибнуть. Ты этого хочешь? Чтобы еще люди пропадали?

Староста поднял на меня глаза. В них стояли слезы.

– Не хочу, барин. Не хочу. Только… нельзя нам говорить. Клятву мы давали. Еще от стариков.

– Какую клятву?

– Молчать. Про то место. Про Черный овраг.

Зуров и я переглянулись.

– Что за Черный овраг? – спросил я.

Еремеич тяжело вздохнул, оглянулся на дверь, словно боясь, что кто-то подслушивает, и заговорил шепотом:

– За лесом, верстах в трех отсюда, овраг есть. Глубокий, темный. На дне ручей течет, только вода в нем черная, железистая. Место там гиблое. Еще наши деды сказывали: при царе Алексее Михайловиче раскольники там скит сожгли. Спалились сами, со всем скарбом, с иконами, с книгами. И с тех пор нечисто там. По ночам голоса слышны, огни бродят. А кто туда пойдет – либо пропадает, либо умом трогается. И наши мужики… – он запнулся.

– Что ваши мужики?

– Они туда ходили. Все трое. Я же видел! – выкрикнул Еремеич. – Андрюшка Жила, тот пьяный был, хвастался, что клад там найдет. Пошел ночью. Вернулся утром белый, трясся, ни слова не сказал, а через неделю его в лесу мертвым нашли. Тимофей-пастух тоже туда ходил, днем еще, корову искал, что отбилась от стада. Вернулся – бормочет что-то, крестится, а через три дня – готов. А Степка… Степка-дурачок туда все время лазил, грибы собирал. Ему-то что, он не понимал. А в тот раз пошел и не вернулся. Потом на тракте нашли.

Я слушал и чувствовал, как волосы шевелятся на голове. Значит, все трое были на Черном овраге. Все трое видели что-то там. И двое умерли от страха, а третьего убили, чтобы молчал?

– А кто еще знает про овраг? – спросил я.