Владимир Кожедеев – Сыскнадзор. Книга 2 (страница 6)

— Это музей! — крикнул Мышкин. — Вы портите картину!

— Я улучшаю, — сказал профессор №3. — Женщина на портрете должна пахнуть розами. А пахнет краской и плесенью. Это неправильно.

— А золото? — спросил Генри.

— Какое золото? — профессор попятился.

Генри залез за раму (рискуя сломать усы) и вытащил второй свёрток — с драгоценностями.

— Вы арестованы, — сказал Мышкин. — Все трое. За кражу, порчу музейных экспонатов и моральный ущерб.

— А как же рецепт «Эссенции Справедливости»? — спросил профессор №1.

— Рецепт останется у нас, — ответил Генри. — Мы проверим его. Если он безопасен — вернём. Если нет — уничтожим.

— А если он вкусный? — спросила Мурка.

— Тогда съедим, — усмехнулся Генри. — Шутка. Отдадим учёным. Пусть изучают.

Профессоров увели. Эрмитаж вздохнул с облегчением. Директор Шишкин пожал руку Мышкину, погладил Генри и подарил музею новый экспонат — пузырёк с эссенцией (временно). Екатерина Алексеевна осталась на ночь в Эрмитаже, чтобы, как она выразилась, «поностальгировать».

— Генри, — сказал Мышкин, когда они вернулись в кабинет. — Ты сегодня снова спас музей. И сокровища. И вкусы.

— Я спас справедливость, — поправил кот. — Остальное — сопутствующее.

— А что ты думаешь о трёх профессорах?

— Они — жертвы своего гения, — вздохнул Генри. — Один хотел добра, второй — порядка, третий — красоты. А получилось — преступление. Потому что добро, порядок и красота без закона — это хаос.

— Ты философ, — сказал Мышкин.

— Я кот, — ответил Генри. — Коты — это живые философы. С усами.

Он лёг на подоконник, потянулся и закрыл глаза. Мурка легла рядом. Лизы (обе) засопели в сапогах. Екатерина Алексеевна прислала из Эрмитажа телеграмму-призрак: *«Всё спокойно. Мумии не шевелятся. Часовые не видят. Скоро вернусь. Икру не забыть»*.

— Генри, — спросил Мышкин. — А ты веришь, что эссенция справедливости существует?

— Верю, — ответил кот. — Она внутри нас. Просто не все знают, где крышка.

— Крышка?

— Ну да. Как у сметаны. Откроешь — и вкусно. Закроешь — и скучно. Справедливость — это когда крышка всегда открыта. Для всех.

— А для преступников?

— Для преступников — закрыта, — усмехнулся Генри. — Пока не исправятся. Тогда — открываем. И даём попробовать.

— А что даём?

— Сметану, — зевнул кот. — Это самое справедливое блюдо.

Он заснул, и ему снилась огромная миска, полная сметаны, в которой плавали три маленьких профессора и кричали: «Мы поняли! Вкус — это ответственность!» А сметана булькала и отвечала: «Наконец-то до вас дошло».

— Генри, — прошептал Мышкин, укрывая кота пледом. — Ты — лучший.

— Знаю, — ответил Генри во сне и улыбнулся.

А в Эрмитаже, в египетском зале, мумия (которая всё-таки была не совсем муляжом) приоткрыла один глаз и прошептала:

— Эссенция справедливости… Хорошая штука. Жаль, меня не угостили.

Глава 5.

После разоблачения трёх профессоров Безвкусных жизнь в Эрмитаже, казалось, вошла в привычное русло. Экспонаты стояли на местах, смотрители дремали у входа, и даже привидение Екатерины Великой, ночевавшее в картинной галерее, жаловалось только на сквозняки. Но ровно через два дня случилось нечто, что заставило побледнеть самого директора Шишкина.

Египетский зал, в три часа ночи, огласился странным звуком. Не скрипом, не шорохом — чиханием. Чихнула мумия. Та самая, которую профессор Безвкусный №1 пытался открыть. Та самая, которая считалась муляжом, но оказалась настоящей (как выяснилось позже, из-за ошибки реставраторов).

— Апчхи! — сказала мумия голосом, похожим на скрип несмазанной повозки. — Кто здесь? Почему так пыльно? И где моя кошка?

Смотритель, дежуривший в ту ночь, выбежал из зала с криком «Караул!», поскользнулся на натёртом паркете и сломал ногу. На его счастье, в Эрмитаже ночевала Екатерина Алексеевна, которая услышала чихание, увидела мумию (сидящую на саркофаге и потирающую бинты) и мгновенно понеслась на Офицерскую.

— Мышкин! Генри! — заорала императрица-привидение, врываясь в кабинет как ураган. — Вставайте! Мумия ожила! Она чихает! Она просит кошку! Я не шучу!

Мышкин, спавший на диване, свалился на пол. Генри, дремавший на подоконнике, выпустил когти и зашипел. Мурка проснулась, Лизы (обе) заверещали в сапогах, а Сметана №3 перепугалась и забулькала так громко, что её было слышно на соседней улице.

— Какая мумия? — спросил Мышкин, протирая глаза.

— Египетская, — ответила императрица. — Та, которую профессор трогал. Она теперь ходит. И чихает. И требует кошку. Ей за две тысячи лет, а она всё помнит.

— Чего помнит? — спросил Генри.

— Свою кошку. Которую замуровали вместе с ней. Фараон приказал. Чтобы душа в загробном мире не скучала.

— Кошку — в саркофаг? — возмутился Генри. — Это жестоко!

— Это традиция, — вздохнула Екатерина Алексеевна. — У нас тоже на Руси иногда любимых коней хоронили. Но кошек — реже.

— Ладно, — сказал Мышкин, натягивая штаны. — Едем. Генри, ты готов встретиться с древнеегипетским призраком?

— Я готов встретиться с кем угодно, — ответил кот. — Главное, чтобы этот кто-то не чихал на мои усы.

Эрмитаж ночью выглядел как декорация к готическому роману. Луна светила в окна, статуи отбрасывали длинные тени, а в египетском зале горела единственная масляная лампа, которую забыл погасить смотритель. Мумия сидела на саркофаге, перебирала бинты и тихо напевала что-то на древнеегипетском — похожее на заклинание или на колыбельную.

— Здравствуйте, — сказал Мышкин, входя в зал. — Вы… вы говорите по-русски?

— Говорю, — ответила мумия. — Языки — моя страсть. При жизни выучила двадцать. Загробный мир заставил выучить ещё десять. Русский — красивый, но сложный. Особенно ваши падежи.

— А как вас зовут? — спросил Генри, принюхиваясь. Мумия пахла ладаном, пылью и… немного котлетой. Видимо, бальзамирование было неидеальным.

— Нефертити, — сказала мумия. — Но это не та Нефертити, о которой вы думали. Я — простая принцесса из пятой династии. Любила кошек, песок и икру (хотя у нас икры не было, но я мечтала). Вы не могли бы найти мою кошку? Её мумия где-то здесь. В соседнем саркофаге. Её зовут Бастет. Она рыжая, как солнце. И очень ласковая.

— Ваша кошка тоже мумия? — переспросил Генри с ужасом.

— Ну да. Мы фараоны, мы всё мумируем. Даже мышей.

Генри побледнел (насколько может побледнеть рыжий кот) и отступил на шаг.

— Я не буду нюхать мумию кошки! — сказал он. — Это неуважение!

— А ты ей понравишься, — улыбнулась Нефертити. — Бастет любила живых котов. И она не кусается. Почти никогда.

— Почти? — переспросил Мышкин.

— Ну, если её разбудить неправильно — может и цапнуть. Но вы разбудите правильно. С молоком и лаской.

Мышкин открыл соседний саркофаг. Внутри, на бархатной подушке, лежала маленькая мумия кошки — завёрнутая в льняные бинты, с золотыми глазами (инкрустированными) и с оскаленными зубками.

— Генри, — сказал Мышкин. — Твоя задача — разбудить её. Но аккуратно.

— А если она укусит? — спросил кот.

— Тогда ты будешь похож на меня, — сказала Мурка. — С прокушенным ухом. И это будет романтично.

— Не романтично, — вздохнул Генри. — Но приказ есть приказ.

Он подошёл к кошачьей мумии, понюхал её, чихнул и тихо мяукнул.

— Бастет, — сказал он. — Твоя хозяйка зовёт. Просыпайся. Древний Египет кончился. Наступил век пара и сметаны.