Владимир Кожедеев – Сыскнадзор. Книга 2 (страница 7)

Мумия кошки зашевелилась. Бинты затрещали. Золотые глаза открылись. И маленькая, сухая, но живая кошка выбралась из саркофага, потянулась и сказала:

— Мяу. Где молоко?

— Она говорит! — заорала Мурка.

— Она — мумия, — напомнил Генри. — Мумии умеют всё. Даже говорить. Даже чихать. Даже требовать молоко.

Нефертити со слезами на глазах (настоящими, солёными) обняла свою кошку.

— Бастет! — воскликнула она. — Ты жива!

— Я — мумия, — ответила кошка. — Это не совсем жизнь. Но лучше, чем ничего. А где мы?

— В Эрмитаже, — сказал Мышкин. — Это музей. Здесь показывают древности.

— А мы — древности? — спросила Бастет.

— Вы — экспонаты, — вздохнул Мышкин. — Но мы можем договориться о ночных прогулках. Главное — не пугать смотрителей.

— А молоко? — повторила Бастет.

— Будет молоко, — пообещал Генри. — И сметана. И рыба. Но за всё нужно работать.

— Работать? — удивилась мумия кошки. — За две тысячи лет я забыла слово «работа». Моей работой было спать на коленях у фараона.

— Вашей работой будет спать на коленях у Мышкина, — сказал Генри. — И нюхать преступников. И ходить с нами на задания. Согласны?

Бастет посмотрела на Нефертити. Та кивнула.

— Согласна, — сказала мумия кошки. — Но только если мне не придётся мыться. Я древняя, я не люблю воду.

— Договорились, — сказал Мышкин. — Добро пожаловать в команду.

Вернувшись в кабинет, они устроили мумиям отдельное место — на книжной полке, рядом с атласом звёздного неба. Нефертити села на томик Пушкина, Бастет свернулась на «Истории государства Российского». Екатерина Алексеевна парила под потолком и рассматривала новеньких.

— А она не будет меня есть? — спросила императрица, указывая на кошачью мумию.

— Я ем только сметану, — ответила Бастет. — И рыбу. Привидения несъедобны. Я пробовала. В Фивах.

— В Фивах водятся привидения? — удивился Генри.

— Водятся. Особенно в храмах. Но они безвкусные.

— Как и вся загробная жизнь, — вздохнула Нефертити. — Тоска. Хорошо, что теперь у нас есть вы. И Эрмитаж по ночам. И сметана.

— А ваша мумия? — спросил Мышкин. — Она не развалится при ходьбе?

— Сохранилась хорошо, — гордо ответила принцесса. — Египетские бальзамировщики — лучшие в мире. Даже спустя тысячи лет я могу чихать, ходить и требовать справедливости.

— А вы не хотите вернуться в Египет? — спросила Мурка.

— Зачем? — удивилась Нефертити. — Там сейчас пустыня, туристы и криминал. А здесь — культура, либерализм и котлеты по-киевски. Мне нравится.

— И коты, — добавила Бастет, ластясь к Генри. — Ты пахнешь сметаной. Это хорошо. Дай понюхать ещё.

Генри нехотя подставил усы. Мумия кошки обнюхала их, чихнула (но безвредно) и сказала:

— Ты — настоящий. И усы — красивые. У моего фараона были такие же. Правда, он их брил. Глупый.

— Мой Мышкин не бреет, — гордо сказал Генри. — Он уважает котов.

— Молодец, — Бастет посмотрела на Мышкина. — Будешь жить долго.

— Спасибо, — улыбнулся Мышкин.

Они легли спать. Мумии устроились на книжной полке, Екатерина Алексеевна — в стене, Генри и Мурка — на подоконнике. Лизы (обе) — в сапогах, Сметана №3 — в плошке. Всё было тихо, мирно и необычно.

— Генри, — прошептал Мышкин. — Ты не боишься, что мумии оживут по-настоящему и захотят вернуться в прошлое?

— Не боюсь, — ответил кот. — Прошлое — это как старая сметана. Тоже вкусная, но с душком. А настоящее — свежее. И в нём есть мы. И Эрмитаж. И приключения.

— А любовь? — спросила Мурка.

— И любовь, — кивнул Генри. — Даже мумии любят. Особенно кошек.

Он закрыл глаза и заснул. Ему снились пирамиды, песок, фараоны и огромная миска сметаны, которую подавала мумия кошки с криком: «Это тебе за две тысячи лет ожидания!». И это был странный, но приятный сон.

— Спокойной ночи, Генри.

— Спокойной ночи, Мышкин.

— Спокойной ночи, древний мир, — сказал кот и улыбнулся во сне.

А в Эрмитаже, в египетском зале, пустой саркофаг тихо скрипнул крышкой. Изнутри донёсся шёпот:

— Вот так всегда. Придут, разбудят, уведут. А кто здесь останется? Я. Один. Замкнутый. И никто не спросит, как меня зовут.

Но это был просто сквозняк.

Или нет?

Глава 6.

Прошло три дня с момента, как мумии Нефертити и Бастет поселились в кабинете Мышкина на Офицерской. За это время древние гости успели привыкнуть к самовару, заинтересоваться сметаной и даже однажды попытались почистить бинты утюгом (пришлось вызывать пожарных). Но самое странное произошло не в кабинете, а в Эрмитаже, куда Мышкин и Генри отправились для составления описи "воскресших" экспонатов.

— Генри, — сказал Мышкин, входя в египетский зал, — ты не находишь, что здесь чего-то не хватает?

— Не хватает мумии, — ответил кот, принюхиваясь. — Вон тот саркофаг, что стоял у стены, — пуст. А на крышке — записка.

Они подошли к саркофагу. Внутри — только пыль, старые бинты и маленький клочок папируса. На папирусе было написано иероглифами, по-древнеегипетски, но Мышкин, как оказалось, знал древнеегипетский (сказались три года обучения в гимназии, где преподавал бывший миссионер).

«Я — Тутмос, брат фараона. Я не хочу быть мумией. Я хочу жить. Я ушёл в шкаф. Ищите там. Подпись: Тутмос, который обижен».

— В шкаф? — удивился Генри. — Какой шкаф?

— Вон там, — показал Мышкин на массивный дубовый шкаф в углу зала. — Раньше там хранились реставрационные материалы. А теперь — кто знает.

Они открыли шкаф. Там, на полке между кистями и тюбиками с краской, сидела мумия. Маленькая, сухая, с обиженным выражением лица (насколько может быть обиженное лицо у мумии). Она держала в руках кусок сыра и злобно смотрела на котов.

— Вы кто? — спросила мумия писклявым голосом.

— Мы — сыщики, — ответил Генри. — А вы — Тутмос?

— Я — Тутмос. Младший брат фараона Рамзеса Девятого. Меня замуровали в саркофаг за то, что я съел священного крокодила. А я не ел! Я его только понюхал!

— Запах крокодила убил святость? — спросил Мышкин.

— В Древнем Египте — да, — вздохнул Тутмос. — Нюхать священных животных запрещалось. За это — мумификация заживо. Я пролежал в саркофаге три тысячи лет. А когда очнулся в этом музее, решил сбежать. Но куда денешься? Я — мумия. Меня все боятся. Даже крысы.

— А почему вы в шкафу? — спросил Генри.

— Потому что там темно, сыро и пахнет маслом. Как в саркофаге. Я привык. Я — мумия консервативных взглядов.

В этот момент в зал вбежала Нефертити (её отпустили в Эрмитаж на ночную прогулку) в сопровождении Бастет.

— Тутмос! — закричала она. — Ты жив!

— Я — мумия, — поправил брат фараона. — Это другая форма жизни. Но я рад тебя видеть. А это кто? — он указал на Генри.