Владимир Кожедеев – Имперская тень. Дело адвоката Гринева (страница 5)

Масонские ложи в России после запрета 1822 года существовали полуподпольно, особенно в Кишинёве и Одессе, где близость к загранице позволяла сохранять традиции. В 1875 году, когда Воронцов вступил в ложу, это было скорее развлечением для офицеров, чем политической деятельностью. Но после убийства Александра II (1881) отношение к масонам стало более подозрительным. К 1894 году любой официозный намёк на масонство — это конец карьеры.

Глава 3. Воспоминания детства: Уроки капитана Гринева.

Поезд, уносивший Алексея из Петербурга в Белгород, мерно стучал колёсами, и в этом стуке — ритмичном, усыпляющем — вдруг проступил другой звук. Звук тринадцатилетней давности. Стук колёс телеги по просёлку. Скрежет дверной петли в старом доме. Шорох осенних листьев под ногами. И голос отца — хрипловатый, спокойный, не терпящий возражений:

«Смотри, сын. Смотри не глазами — смотри головой. Глаза обманут. Голова — никогда, если её научить.»

Алексей закрыл глаза, и вагон третьего класса с пьяным купцом и индюком в клетке исчез. Осталась только осень 1882 года.

Воронежская губерния, сто вёрст от губернского города, деревня Малые Кулики — место, которое на картах обозначалось крошечным кружком без названия, а в атласах — и вовсе отсутствовало. Сюда вела одна дорога — просёлочная, раскисающая осенью так, что лошади тонули по брюхо, а мужики матерились на чём свет стоит. Имение капитана Гринева было небогатым — сто десятин земли, из которых пашни — сорок, остальное — лес да болота. Дом — старый, ещё от деда, бревенчатый, с мезонином и покосившимся крыльцом.

Когда-то, до отмены крепостного права, здесь было двадцать душ. Теперь осталось пять дворов — бывшие крепостные, перешедшие в разряд «арендаторов», которые обрабатывали землю за половину урожая. Жили бедно, но без злобы — капитан Гринев был строг, но справедлив. В голодный 1881 год, когда по Воронежской губернии прокатился неурожай, он продал свои серебряные ложки (единственное, что осталось от матери) и купил ржи для мужиков. Об этом помнили, но вслух не говорили — чтобы не сглазить.

Сам капитан жил в доме один с сыном. Прислуга — одна-единственная Терентьевна (кто помнил её полное имя — уже умерли), старуха семидесяти лет, которая готовила, убирала и выполняла роль няньки при Алексее, хотя её больше интересовали собственные ревматизмы и разговоры с иконами.

Отец не искал жену после смерти матери. Говорили по-разному. Одни — что он так любил покойную, что не смог никого поставить рядом. Другие — что он дал зарок Богу, когда она умирала в родах: «Если сохранишь сына — не женюсь вовек». Третьи — что просто не хотел. Капитан Гринев был человеком, который не нуждался в оправданиях. Он делал — и молчал.

Дом капитана Гринева состоял из четырёх комнат — и все они носили отпечаток жизни без хозяйки.

Первая комната — «зала» (так называли гостиную по старинке). Большая, холодная, с двумя окнами, выходящими на сад. Мебель: диван с продранной обивкой, на котором когда-то спал пёс Артаман (теперь покойный), дубовый стол на толстых ногах, этажерка с книгами — единственное богатство капитана. На стенах — портреты: Александр II (Царь-Освободитель, убитый в 1881 году, когда Алексею было всего семь), генералы, с которыми отец служил, и одна-единственная фотография женщины в кружевной наколке — матери. Алексей смотрел на неё часто, но не помнил. Глаза на фотографии были добрыми, но чужими.

Вторая комната — спальня отца. Аскетизм, доходящий до жестокости. Железная кровать, соломенный тюфяк, грубое одеяло. На стене — оружие: шашка (настоящая, кавказской стали, с рукоятью из моржовой кости), два охотничьих ружья, револьвер «Смит-Вессон» — тот самый, что потом перейдёт к Алексею. В углу — аналой с Евангелием. Капитан был верующим, но не показным. Крестился перед едой и сном, в церковь ходил раз в месяц — когда служба не мешала делам.

Третья комната — кабинет отца. Вот здесь была настоящая святая святых. Пахло кожей, табаком и старыми картами. На столе — подзорная труба (трофейная, турецкая), глобус (подаренный полковым священником, который учил географии «для развития кругозора»), и стопка писем — от однополчан, от родственников, от каких-то таинственных людей с чернильными именами. Отец не прятал письма, но и не показывал. «Когда вырастешь — прочитаешь, что останется. Пока — не твоего ума дела.»

Четвёртая комната — Алексея. Маленькая, с одним окном, выходящим на конюшню. Кровать, стол, чернильница, книги. И на стене — карта звёздного неба, которую отец нарисовал ему углём на обоях, когда Алексею было пять. «Вот, сын. Это Большая Медведица. Если заблудишься ночью — ищи её. Она всегда на месте. Даже когда тучи.» Тучи были часто, но Алексей всё равно искал.

Сад при имении был запущенным — заросли сирени, старые яблони, которые никто не прививал, терновник, цепляющийся за полы. Но в этом запустении была своя красота. Отец и сын гуляли здесь каждый вечер — не для удовольствия, а для «наблюдения». Капитан учил мальчика замечать следы: где пробежал заяц, где прошла лиса, где ветка сломана не ветром, а человеком. Однажды, когда Алексею было восемь, он нашёл в саду странное углубление в земле.

— Папа, здесь кто-то копал.

Капитан подошёл, посмотрел, крякнул.

— А кто? И зачем?

— Не знаю. Но следы свежие.

Они раскопали — оказалось, старый погреб, заваленный ещё при крепостном праве. Внутри — гнилые доски, и ни горшка с золотом. Но отец был доволен.

— Молодец. Заметил. Большинство прошло бы мимо. А ты нет. Это главный талант — видеть то, чего другие не видят.

Главная школа проходила в старом сарае, который капитан переделал в тренировочный зал. Сарай стоял в конце сада, у самого леса. Внутри — пол из утрамбованной земли, по которому когда-то ходили лошади. Теперь здесь были чучела — соломенные, одетые в старые мундиры, с нашитыми мишенями на груди. В углу — мешки с песком для укрепления рук. На стенах — странные рисунки, сделанные углём: схемы движения, траектории ударов, и самое загадочное — карты местности с пометками чёрными и красными крестами.

Алексей позже узнал, что это были схемы боёв, в которых участвовал отец. Каждый крест — позиция, каждая линия — движение роты, каждый кружок — место, где упали свои.

Капитан Гринев стоял в центре этого сарая, как бог войны в своём храме. В потёртом кителе без погон, с неизменной папиросой в зубах (хотя курить в сарае было запрещено — сено, но он курил). Пальцы его — толстые, с расплющенными фалангами — помнили и шрапнель, и штык, и рукоять шашки. Он мог двумя пальцами раздавить грецкий орех. А мог так же нежно погладить сына по голове — после того, как тот впервые сделал правильно сложный захват.

Осень 1882 года. Алексею восемь лет. Они стоят на середине сарая. На улице — слякоть, ветер срывает пожелтевшие листья с берёз, и они шуршат по крыше, как шёпот заговорщиков.

Капитан Гринев снимает китель, остаётся в одной рубахе — толстой, холщовой, под которой угадывается мощная спина, перечёркнутая шрамами. Один шрам — от турецкой сабли (под Плевной), другой — от штыка (в Кокандском походе). Отец не говорил о них, но и не прятал.

— Ты думаешь, что враг ударит кулаком? — спрашивает он, становясь вполоборота. — Нет. Кулак — это самое последнее, что он сделает. Сначала он подумает. Потом он решит. Потом его плечи скажут тебе всё, что нужно.

Отец делает медленный выпад. Алексей следит.

— Вот смотри. Я хочу ударить правой рукой. Что происходит?

— Левое плечо идёт назад, — робко отвечает Алексей.

— Именно. Левое плечо — противовес. Нельзя выбросить правую руку вперёд, не отведя назад левую. Это закон физики. А физика не врёт. Запомни: человек не может начать движение с кулака. Он всегда начинает с плеча. Смотри на плечи — и ты увидишь удар за секунду до того, как он произойдёт.

— А если он ударит левой?

— Тогда правое плечо идёт вперёд, левое — назад. Зеркально. Но это редкость — люди чаще бьют той рукой, которая сильнее. Большинство — правши. А левша — это отдельная песня.

Отец хлопает его по спине, почти больно.

— А теперь давай. Встань напротив меня. Я буду делать замахи, ты — называть, какой рукой я ударю.

Они стоят друг напротив друга. Капитан делает быстрые, резкие движения — вполсилы, но с той скоростью, которая заставляет восьмилетнего мальчика напрягать все нервы. Алексей учится ловить не кулак — плечо. И постепенно, после десятка ошибок, у него начинает получаться.

— Правая! — кричит он.

Отец убирает руку, улыбается краем губ.

— Хорошо. А теперь — второй уровень. Не только называть, но и уходить с линии удара. Если он бьёт правой — ты уходишь влево. Если левой — вправо. И смотри, чтобы твои собственные плечи не выдали тебя.

Они тренируются до потёмок. У Алексея болят ноги, он хочет есть, но терпит. Потому что капитан Гринев сказал перед началом:

«Сегодня ты не ребёнок. Сегодня ты солдат. А солдат не ныть.»

На следующее утро — урок на природе. Дождь кончился, небо прояснилось. Отец берёт Алексея за руку и ведёт в лес.

— Сегодня — «карта местности» База. Знаешь, что такое база?

— Место, где прячутся?

— Нет. База — это место, откуда ты контролируешь всё вокруг. У хорошего начальника всегда есть база. У плохого — нет. База должна быть в голове, даже если нет в реальности.