Владимир Кожедеев – Имперская тень. Дело адвоката Гринева (страница 4)

Завадский был левшой, что усложняло дело. Ночью перед дуэлью кто-то (как потом выяснилось, Пётр Воронцов) пришёл к нему в номер и посоветовал: «Не доверяйте моему брату. Он хитёр. Смотрите, как он дышит.»

На дуэли произошло чудовищное. Они вышли. Секунданты отсчитали шаги. Завадский, не дойдя до барьера двух шагов, вдруг побежал. Не назад — в сторону, в кусты, крича: «Я не хочу умирать! Дело не стоит того!»

Воронцов, по словам свидетелей, опустил пистолет, затем поднял снова и выстрелил. В спину. Завадский упал лицом в грязь.

Вот это знал Коршун.

Не просто «дуэль», а бегство и выстрел в спину. Это не дуэль, это убийство. Это каторга. Если правда всплывёт — полковник Воронцов будет опозорен, разжалован, сослан.

Дело замолчали благодаря вице-губернатору Измайлову — старому другу Воронцова, который взял 20 тысяч рублей (откуда они у полковника — загадка) и подделал документы: «Несчастный случай на охоте». Завадского похоронили на кладбище в закрытом гробу, священнику заплатили за молчание. Вдова Завадского получила пенсион по высочайшему повелению — якобы «за храбрость мужа», умершего от ран.

— Теперь понимаешь? — сказал Дмитрий, и голос его дрожал. — Это не просто шантаж. Это смертный приговор, если Коршун выполнит угрозу.

Алексей слушал, не перебивая, и машинально набрасывал на бумажной салфетке схему. Он всегда так делал — чертил связи, имена, стрелки, знаки вопроса. Отец учил его: «Пока не перенесёшь на бумагу — не уложишь в голове. Рука умнее мозга, когда дело о связях.»

На салфетке появилось:

Коршун (кто?)

(знает о дуэли)

Дуэль 1881

(знали 15 человек)

Список:

Воронцов В.А.

Измайлов (вице-губ., умер 1889)

Секунданты (оба умерли: один в запое 1884, другой — под поездом 1890)

Врач (умер 1892)

Священник (жив? последний раз видели в 1891)

Пётр Воронцов (жив, пьёт, ненавидит брата)

ещё 8 человек (все мертвы/выехали за границу)

— Кто мог знать? — спросил Алексей строго, как на допросе.

Дмитрий перечислил. Когда он назвал всех, Алексей присвистнул.

— Десятка полтора человек — и все, кроме одного, мертвы? Слишком аккуратно, Димка.

— Что ты хочешь сказать?

— Что либо Коршун — кто-то из этих «мертвых», либо он получает информацию от того, кто остался. Священник? Возможно, но он старик, ему шантаж не нужен. Пётр?

Дмитрий сжал кулаки.

— Дядя Петя. Пётр Воронцов. Он живёт во флигеле нашего имения под Белгородом. Пьёт, играет в карты, проиграл всё. Жена ушла к купцу в Екатеринослав, детей нет. Он каждый день ходит к отцу и просит денег, а отец даёт — из жалости. Но при этом... он ненавидит отца лютой ненавистью. Говорит, что отец украл его невесту 30 лет назад.

Тут Дмитрий рассказал историю, от которой даже бывалый Алексей поёжился.

1864 год. Кишинёв. Молодой поручик Воронцов (Пётр) был влюблён в дочь отставного генерала — Елизавету Бахметеву, красавицу с голубыми глазами и приданым в 50 тысяч десятин. Они были обручены. Но старший брат, Владимир, в то время уже штабс-капитан, тоже положил глаз на Лизу. Однажды на балу он шепнул ей: «Петя — игрок и мот. Он проиграет всё ваше приданое за три года. А я — честный военный, Георгиевский кавалер. Выбирайте.»

Лиза выбрала Владимира. Пётр был уничтожен. Он закатил скандал — на весь полк, с криками «Ты украл мою жизнь!», с попыткой стреляться с братом прямо в буфете офицерского собрания. Владимир тогда просто дал ему пощёчину и вышел вон.

Пётр запил. Он проиграл всё, что имел, и начал стремительно падать по социальной лестнице. Его исключили из полка «за поведение, несовместимое с офицерским званием» — то есть за пьянство и дебоши. Потом была неудачная женитьба (жена сбежала с купцом), потом — жизнь в дешёвых номерах, потом — унизительное возвращение в имение брата, который сжалился и пустил его жить во флигель.

— И этот человек, — закончил Дмитрий, — теперь сидит в 30 верстах от нас, пьёт дешёвое вино и хочет, чтобы брат сгнил в тюрьме.

Алексей попросил показать письмо. Дмитрий достал из внутреннего кармана пальто сложенный вчетверо лист плотной бумаги.

Алексей развернул его — и почуял запах дешёвого табака и ещё чего-то кислого, возможно, уксуса. Бумага была хорошей, верже, с водяными знаками фабрики «Варгунин». Почерк — каллиграфический, но с нажимом, который выдавал злобу. Буквы были наклонены вправо слишком сильно, словно писавший наклонялся над столом с угрозой.

Он прочитал вслух, тихо, чтобы не слышали соседи:

«Ваше превосходительство, Владимир Алексеевич. Позвольте напомнить вам об одном тёплом майском дне 1881 года в Загородной роще. Тогда вы забыли законы офицерской чести. Я же ничего не забыл. В моём распоряжении находятся письма Измайлова, показания свидетелей (живых) и копия рапорта, переписанного вашим же денщиком, который, к сожалению для вас, не умер, а живёт в Харькове и помнит всё. Требую: 30 000 рублей золотом или ассигнациями по курсу. Передача — через два этапа, места сообщу дополнительно. Второе: пакет, который вы храните в зелёном сейфе. Знаю, что он там. Не думайте сжечь — у меня есть второй экземпляр. Молчание — залог вашей свободы. Ваш должник, который больше не хочет ждать. Коршун.»

— Зелёный сейф? — спросил Алексей.

— У отца есть старый сейф зелёного цвета — ещё от деда. Там лежат семейные бумаги, письма, документы об имении. Но отец клянётся, что никакого «пакета» там нет. Коршун либо ошибается, либо... либо знает что-то, чего не знаем мы.

Алексей задумался. Он смотрел на салфетку, потом на письмо, потом на Дмитрия.

— Димка, — сказал он наконец. — Твой дядя Пётр пьёт. Он не сможет написать такое письмо — слишком грамотно, слишком выверенно. У него рука дрожит, буквы прыгают. А здесь — твёрдая рука и юридический склад ума. Это писал либо профессионал, либо кто-то, кто очень долго готовился.

— Значит, не дядя?

— Не один. Но он — источник информации. Даже если он не Коршун — он сливает. Кто ещё из живых знает все эти детали? Священник? Вряд ли. Секундант из тех, кто «под поезд»? Поезд — это удобный способ замести следы, кстати.

Дмитрий побледнел.

— Ты думаешь, Коршун убивал свидетелей?

— Я не думаю. Я вижу схему. За 13 лет умерли почти все, кто знал правду. Это не совпадение. Это чистка.

В этот момент свеча на столе мигнула, и тени пробежали по лицу Алексея, делая его похожим на старую гравюру — угрюмого рыцаря, который знает, что идёт на верную смерть, но идёт.

— Вот тебе и верёвочка, — сказал Алексей, откладывая письмо. — Но верёвочка ведёт в Белгород. Завтра еду.

— Лёша, там опасно. Дядя Пётр — зверь, когда пьян. У него есть подельники. Местный урядник у него в кармане.

— Тем лучше. Значит, — отец учил: если враг предсказуем — ты уже выиграл.

Он помолчал, потом спросил тихо:

— Ты веришь, что отец не убивал Завадского в спину? Или всё-таки...

Дмитрий опустил глаза. Долго молчал. Потом глухо проговорил:

— Я не знаю. Мне отец поклялся на иконе, что Завадский споткнулся, когда побежал, и пуля вошла в бок, но... свидетели говорят о спине. Я хочу верить отцу. Но я адвокатского сына, Лёша. Я знаю, что люди лгут даже на иконах, если от этого зависит их жизнь.

Алексей кивнул.

— Хорошо. Будем исходить из того, что правда где-то посередине. Но сначала — найти Коршуна и заткнуть ему рот. А потом — разберёмся с правдой.

Он встал, бросил на стол трёшницу (вдвое больше, чем стоил чай и помещение), кивнул Семёну Михеичу. Тот, в ответ, чуть заметно поднял свой стеклянный глаз — жест, означавший «доброго пути, барин».

На улице их встретил холод. Лиговка спала тяжёлым, пьяным сном. Где-то вдали выла собака, и этот вой смешивался со свистом ветра в телефонных проводах (тогда уже были телефоны, но только у богатых).

Алексей закурил папиросу — редкость, он обычно не курил, но нервы требовали табака.

— Димка, — сказал он, выпуская клуб дыма в жёлтый свет фонаря. — Держись. Мы вытащим твоего отца. Но будет грязно. Очень грязно.

— Знаю, — ответил Дмитрий. — Для того я и поехал в эту дыру. Для грязи.

Они пожали друг другу руки — крепко, по-мужски, без лишних слов. Разошлись в разные стороны: Дмитрий — на извозчика, в гостиницу «Лондон», Алексей — пешком, набережной, чтобы проветрить голову.

Фонтанка текла чёрная, как чернила. По воде плыли льдины, и в них отражались звёзды — мутные, ненадёжные, как всё в этом городе.

Лиговский проспект в 1894 году был границей между приличным Петербургом и трущобами. Дома здесь были низкими, грязными, с выбитыми окнами. Трактиры славились тем, что там можно было найти «всё» — от воровского притона до явочной квартиры революционеров. «Контрабанда» — имя вымышленное, но типичное для таких заведений: немного угрозы, немного тайны, немного надежды, что сегодня ты не умрёшь.

Дуэли в 1881 году уже были строжайше запрещены. Указом 1894 года (чуть позже описываемых событий) дуэли были почти легализованы, но только для офицеров, и то — под судом. В 1881 году дуэль была уголовным преступлением. Поэтому дело Завадского заметали в том числе и потому, что сам факт дуэли грозил полковнику разжалованием, даже если бы он не убил соперника.