Владимир Кожедеев – Имперская тень. Дело адвоката Гринева (страница 3)

«Самодержавный курс Александра III» — это не просто слова. После убийства отца Александр III издал манифест о незыблемости самодержавия, отказавшись даже от намёка на конституцию, которую обещал его отец. Он говорил: «Конституция? Чтобы русский царь присягал каким-то скотам?». Это был консервативный разворот, который многие поддерживали, но многие и ненавидели. Особенно либералы и революционеры. Именно в этой среде зрели заговоры, один из которых и предстоит раскрыть Алексею.

Сейчас, читатель, ты знаешь достаточно, чтобы войти в этот мир. Тени длинные, свечи короткие. Дальше — тайна, шантаж, дуэль из прошлого и заговор против самого императора. Всё это начинается здесь, в маленькой квартире на Фонтанке, где адвокат держит в руках письмо с одним словом: «Погибаю».

Глава 2. Встреча в «Контрабанде».

«Контрабанда» находилась в подвальном этаже дома купчихи Лыткиной — женщины с репутацией, которая не мылась уже лет тридцать, а сдавала помещение любому, кто платит, не задавая вопросов. Вывеска — деревянная, с выцветшей надписью и нарисованным чёрным кораблём под парусами — висела криво, на одной цепи, и скрипела при каждом порыве ветра, как виселица.

Трактир на Лиговском проспекте был местом, куда полиция заходила только по великому делу. Не потому, что там происходило что-то особенно страшное — просто каждый околоточный знал: если ты сунешь нос в «Контрабанду», то вынесешь оттуда либо нож в боку, либо такое дело, которое лучше бы не знать. Здесь собирались те, кому не было места в «Малом Ярославце» или «Доминиканском монастыре» — извозчики с тёмным прошлым, мелкие чиновники, промышляющие доносами, солдаты-запасные, которые уже начали забывать, за что воевали на Шипке, и женщины в потёртых бархатных салопах с глазами, потерявшими всякое выражение.

С порога Алексея ударил запах. Лук, махорка, отчаяние — три кита «Контрабанды». К луку примешивалась кислая капуста, к махорке — дешёвый одеколон, которым заливали сивушный дух местные кокотки, к отчаянию — жареное сало и мышиный помёт где-то под половицами. Воздух был густым, как кисель, и в нём можно было утонуть.

За стойкой возвышался Семён Михеич — бывший боцман торгового флота, человек с лицом, изрезанным шрамами, как старая карта плаваний. Один глаз у него был стеклянный и смотрел куда-то в сторону, но все знали: этот глаз видит то, чего другие не замечают. За сорок копеек Семён Михеич мог устроить встречу, за рубль — обеспечить тишину, за пять рублей — сделать так, что вас никто не видел и не слышал. Алексей знал его по старому делу: когда-то он вытащил Семёна из каторги, доказав, что тот не убивал грузчика, а просто дал ему пощёчину, а грузчик упал и ударился головой об угол. С тех пор Алексей в «Контрабанде» был своим. В смысле — своим настолько, что его не отравят и не ограбят. За свою безопасность в этом мире он не ручался.

Заняв дальний угол — спиной к стене, лицом к выходу — Алексей подчинялся правилу, которое вбил ему отец ещё в детстве:

«Никогда не сиди спиной к двери, сын. Ты не параноик, ты просто быстрее всех заметишь, кто войдёт. А если у тебя есть время заметить — у тебя есть время решить, что делать.»

Стена за его спиной была кирпичной, холодной, с пятнами сырости, похожими на карту неизвестной страны. Над головой висела закопчённая керосиновая лампа, которая моргала, как умирающий светлячок. На столе перед ним стоял стакан чая — жидкого, бурого, с каким-то мусором на дне. Алексей его не пил. В «Контрабанде» чай был, скорее, обозначением того, что ты не просто так сидишь, а «потребляешь услуги».

Рядом, на соседнем столике, двое извозчиков играли в «очко» на мелкие деньги, и один, с рыжей бородой, жульничал так откровенно, что его партнёр уже расстёгивал ножны на поясе. В углу напротив, за грязной ширмой, кто-то храпел в голос — не то пьяный, не то мёртвый. Пол под ногами был липким от пролитого пива, табака и, возможно, чего-то похуже. Алексей положил правую руку в карман пальто, где лежал револьвер. Не потому, что ждал нападения, а потому, что отец учил: «В чужом месте держи оружие там, куда может дотянуться враг, но при этом не будь скован. Карман пальто лучше кобуры — ты пьёшь, ты слушаешь, ты улыбаешься, а рука уже на рукоятке.»

Дмитрий Воронцов появился через десять минут, но Алексей заметил его раньше — по шагам на лестнице, по паузе перед дверью, по тому, как лязгнула щеколда.

Дмитрий вошёл, как входят люди, которые забыли, что такое спокойный сон. Они не виделись три года — с тех пор, как Дмитрий приезжал в Петербург хлопотать по отцовскому делу о наследстве. За это время Димка изменился. Раньше он был весёлым, безалаберным, готовым смеяться над любой бедой. Теперь это был другой человек.

Дмитрий был красив той южной, неряшливой красотой — кудри нестриженые, тёмные, падали на лоб, но не кудрявились весело, а висели паклей. Под глазами — синева в пол-лица, как у боксёра после неудачного боя. Щетина трёхдневная, но не модная, а тяжёлая, больная, словно бриться не было сил. Глаза — карие, когда-то живые, теперь — как два старых янтаря, в которых застыли мухи. Он мял в руках шляпу — не цилиндр, а мягкую фетровую, дешёвую, помятую так, будто в ней спали. Пальто было дорогим, но давно не чищенным, с пятнами на бортах — то ли от вина, то ли от слёз. Одной рукой он придерживал полы пальто, будто боялся, что из-под них вывалится что-то страшное. Другой рукой — мял шляпу.

Они посмотрели друг на друга. Алексей видел, что друг хочет улыбнуться, но не может — губы не слушаются.

— Ты похудел, — сказал Алексей, отодвигая стакан чая в сторону.

— Ты — нет, — хрипло ответил Дмитрий. — Ты всегда был... как гвоздь. Толстый гвоздь, который не гнётся.

Он сел на лавку напротив, положил шляпу на колени и вдруг стал похож на мальчика, которого выгнали из дома в холод. Семён Михеич молча поставил перед ним второй стакан чая и так же молча ушёл к стойке, хромая на левую ногу (старая травма, несовместимая с должностью боцмана, но совместимая с жизнью в «Контрабанде»).

— Рассказывай, — сказал Алексей.

Дмитрий начал путано, сбивчиво, как человек, который долго держал всё в себе, а теперь слова вываливаются комом, натыкаются друг на друга, спотыкаются.

— Письмо... пришло три недели назад... Нет, четыре. Я не знаю. Я потерял счёт дням. Отец не спал две ночи, потом Мария Ильинична... мать... она ничего не знает, Лёша, ради бога, она не знает про дуэль, она думает, что это какая-то ошибка, шутка, но мы-то с отцом... мы знаем.

— С какого письма? — спокойно перебил Алексей. — Сначала факты. Без эмоций. Эмоции потом.

Дмитрий выдохнул, закрыл глаза на секунду, потом открыл — и стал говорить чётче, словно включил другой голос.

— Первое письмо пришло в конце ноября. В конверте — копия письма от вице-губернатора Измайлова, того самого, который помог замять дуэль. Письмо было адресовано отцу. Там были слова: «Владимир Алексеевич, дело Завадского более не будет иметь последствий, но вы помните о вашем долге передо мной. 20 тысяч на строительство женской гимназии пойдут на пользу обществу». Понимаешь? Измайлов тогда взял взятку. Но письмо — это доказательство. А внизу — рукописное примечание от Коршуна: «Полковник, это только первый лист. У меня их пять. 30 тысяч рублей и пакет, о котором вы знаете. Иначе — жандармерия.»

Алексей нахмурился.

— Какой пакет? Ты говорил о масонской ложе. Это серьёзно?

Дмитрий усмехнулся — криво, горько.

— Отец в 1875 году, когда служил в Кишинёве, был посвящён в ложу «Возрождение». Это смешно, да? Полковник — и вдруг масоны. Но тогда это было модно. Все офицеры играли в тайные общества. Там были ритуалы, фартуки... чепуха. Но в пакете лежали имена — кто был в ложе. А среди них — люди, которые теперь министры и сенаторы. Если это выйдет наружу, отец не просто сядет — его убьют. В переносном смысле. Затравят.

— 30 тысяч — огромные деньги, — сказал Алексей. — У вас их нет.

— Нет. Мы продали лес, имение в 250 десятин, но это копейки. Вся надежда была на урожай сахарной свёклы, но засуха... И самое страшное — Коршун знает о дуэли не из общих слов. Он знает детали.

— Какие детали?

Дмитрий посмотрел на него так, что Алексей понял: сейчас будет то, ради чего они сидят в этой дыре.

— Знает, что Завадский был убит не на дуэли. Что он пытался бежать. И что отец выстрелил ему в спину.

Тут нужно отступить на шаг и рассказать историю, которую Дмитрий поведал Алексею в тот вечер, запинаясь, бледнея, иногда закрывая лицо руками.

1881 год, май. Белгород. Загородная роща.

Владимир Алексеевич Воронцов, тогда ещё подполковник, служил в гарнизоне. Ротмистр Сергей Завадский — молодой, горячий, из обедневших поляков — был его подчинённым. Они играли в карты в собрании. Завадский проиграл 500 рублей. Воронцов, который всегда выигрывал (ходили слухи — нечестно), потребовал долг немедленно.

Завадский в запале сказал: «Вы, полковник, шулер. Все это знают, но молчат, потому что боятся.»

Воронцов вызвал его на дуэль. По правилам, дуэль должна была быть с условием: стреляться с 25 шагов. Но Воронцов, который воевал в Турции и умел стрелять из любого положения, изменил условия за час до встречи: пистолеты заряжены, один выстрел, барьер — 15 шагов.