Владимир Кожедеев – Имперская тень. Дело адвоката Гринева (страница 7)

Они стоят в сарае в последний раз. Отец уже старее — пальцы болят от старой шрапнели, он морщится, когда делает захват. Но голос всё так же твёрд.

— Запомни главное, сын, — говорит он, глядя мимо Алексея, куда-то в даль стены с рисунками углём. — Я научил тебя видеть, думать, решать. Но есть одна вещь, которую научить нельзя. Её нужно найти в себе самому.

— Что, папа?

— Смелость не бояться ошибиться. Я могу дать тебе все инструменты. Но пользоваться ими будешь ты. И если ты ошибёшься — не вини меня. И не вини себя. Встань и иди дальше. Потому что задача не решится, пока ты лежишь на земле и плачешь.

Он положил руку на плечо мальчика — тяжелую, шершавую, пахнущую табаком и порохом.

— Береги себя. И помни: есть вещи, которые кроме тебя никто не решит. Но это не значит, что ты должен решать всё один. Иногда — позови друга. Иногда — отступи. Но никогда не сдавайся.

Отец повернулся и вышел из сарая, оставив Алексея одного среди соломенных чучел в старых мундирах.

Мальчик постоял, потом подошёл к стене и положил ладонь на рисунок углём — на карту того поля, где отец сражался и выжил.

«Я не подведу», — сказал он тихо, но никто не услышал.

Капитан Гринев умер через семь лет, в 1893 году, за год до событий этой книги. Алексей приехал хоронить — и нашёл в кабинете отца, на столе, запечатанный конверт с надписью: «Сыну. Вскрыть после моей смерти».

Внутри было всего несколько строк:

«Лёша. Ты всё знаешь, чему я учил. Остальное — твоё. Не ищи правды в чужих словах. Ищи её в делах. Если будет трудно — вспомни сарай. Я всегда с тобой. Отец.»

Поезд дёрнулся, и Алексей открыл глаза. Вагон третьего класса, купец с индюком, стук колёс. Но теперь все эти детали обрели новую глубину.

Он провёл рукой по лицу — и почувствовал, что щёки мокрые. Слезы? Странно. Он не плакал с одиннадцати лет.

«Вот, папа, — подумал он, глядя в запотевшее окно, за которым проплывали заснеженные поля Воронежской губернии. — Еду решать задачу. Не чужую. Димкину. А значит, мою. Ты говорил: «Кроме нас никто не решит». Вот я и еду. Не подведи только память.»

Он достал из кармана отцовский компас — старый, медный, с выцветшим циферблатом — и щёлкнул крышкой. Стрелка дрогнула и указала на юг.

Туда, где шантаж, ложь, убийство из-за угла и тайна, которой тринадцать лет.

Туда, где ждал Пётр Воронцов — человек с горящими глазами и револьвером в кармане дырявого пальто.

Алексей закрыл компас, убрал в карман и улыбнулся — жёстко, по-гриневски.

— Ну что ж, дядя Петя, — сказал он вслух, не обращая внимания на удивлённого купца. — Посмотрим, кто из нас лучше помнит уроки сарая.

Глава 4. Ситуация в семье Воронцовых.

Поезд Москва–Курск–Белгород, декабрь 1894 года. Двадцать четыре часа пути в третьем классе — это не путешествие, а испытание на прочность. Вагон трясёт на стыках, в щели дует ледяной ветер, а из тамбура тянет угольной пылью и кислым запахом овчинных тулупов. Напротив Алексея — пьяный купец в поддёвке, который уже третий час рассказывает соседу про конокрадов в Орловской губернии, тыкая корявым пальцем в воздух. Индюк в плетёной клетке, стоящий на полу между ног, время от времени издаёт гортанные звуки, будто комментирует речь купца. За мутным окном, покрытым инеем, проплывают поля — бескрайние, заснеженные, с редкими чёрными деревнями, похожими на стада уснувших зверей.

Алексей не спит. Он прокручивает в голове сведения, наспех собранные перед отъездом. Воронцовы… старая дворянская фамилия, записанная в VI часть родословной книги Курской губернии. Владимир Алексеевич — человек с боевым прошлым, но теперь забытый, живущий в усадьбе, которая, по слухам, приносит одни убытки. Дмитрий — единственный сын, пытался служить, но вышел в отставку после какой-то истории, о которой никто не говорит. И есть ещё брат, Пётр — тень дома, разжалованный, пьющий, злой. Именно туда едет Алексей. К тени.

Он достаёт отцовский компас, щёлкает крышкой, смотрит на дрожащую стрелку. Юго-запад. Белгород. Место, где начинали карьеру его отец и полковник Воронцов — в одном полку, в одно время. Может быть, капитан Гринев знал больше, чем говорил? Об этом Алексей подумает позже. Сейчас — только факты.

Имение Воронцовых называлось «Ясная Поляна» — без иронии, так назвал его ещё дед нынешнего владельца, выигравший эти земли в карты у какого-то промотавшегося князя. С толстовской усадьбой оно не имело ничего общего, кроме имени. Расположенное в тридцати верстах от Белгорода, на низком берегу реки Корени, имение представляло собой печальное зрелище.

Главный дом — большое двухэтажное строение в стиле ампир, с шестью колоннами по фасаду, построенное ещё в 1820-х годах. Когда-то штукатурка была розовой, колонны — белыми, а крыльцо украшали чугунные львы. Теперь штукатурка осыпалась «лицом», обнажая серый, плесневелый кирпич. Колонны покрылись трещинами, в которых гнездились воробьи. Один из львов был продан на металлолом ещё в 1870-х — на дрова. Второй стоял с отбитой головой, похожий на памятник павшей эпохе.

Парк, когда-то славившийся липовыми аллеями, был вырублен почти подчистую — липы ушли на дрова и на починку обваливающихся крыш. Остались только старые дубы у пруда, которые не решились срубить, потому что под ними, по легенде, была закопана убитая нянька, и дубы «помнили грех». Крестьяне обходили это место стороной.

Флигель, где жил Пётр Воронцов, стоял отдельно, в глубине парка, у самого оврага. Это было маленькое, вросшее в землю строение, с низкой дверью и окнами, почти не пропускавшими света. Весной флигель подтапливало, и вода поднималась до половины стен, оставляя на кирпиче грязные разводы, похожие на пальцы утопленника.

Внутри главного дома было темно и холодно. Печи топили экономно — дрова стоили дорого, а имение приносило доход меньше, чем требовалось на поддержание жизни. На первом этаже, в парадных комнатах, воздух был сырым и пахло мышами.

Гостиная. Высокий потолок с лепниной, от которой отвалились куски, обнажая дранку. Мебель в чехлах — потому что чехлы легче стирать, чем чистить бархат. Рояль «Беккер», купленный когда-то для дочерей, но теперь молчащий — на нём играла только Екатерина, да и то по праздникам. На стенах — портреты предков: суровые лица с бакенбардами и орденами. У одного, прадеда, с мундира кто-то содрал золотое шитьё — неизвестно, когда и зачем. Но глаз прадед не сводил с вошедших, и это было неприятно.

Кабинет Владимира Алексеевича. Здесь, в отличие от остального дома, царил порядок — военный, жесткий, почти педантичный. Письменный стол из карельской берёзы, заваленный бумагами, но каждая бумага знала своё место. Ружья на стене — заряжены (полковник доверял только себе). Портрет государя императора Александра III — тот самый, в доспехах, попирающий дракона. На отдельном столике — макет Шипкинского перевала, сделанный из пробки и раскрашенный охрой. Полковник Воронцов рассказывал внукам (когда они приезжали на лето), как держали оборону. Но внуки не приезжали уже два года.

В углу — тот самый зелёный сейф, о котором говорил Дмитрий. Старый, немецкий, с выцветшей краской и замком, который открывался поворотом ручки на три оборота. Сейф стоял здесь, по словам отца, ещё с 1850-х годов. Внутри — семейные бумаги, несколько золотых монет на чёрный день и тот самый «пакет», о котором твердил Коршун. Пакет, которого, по словам полковника, не существовало. Но почему тогда шантажист так уверен в обратном?

Столовая. Длинный дубовый стол на двенадцать приборов — теперь за ним собиралось трое-четверо. Над столом висела люстра с подвесками, многие из которых были заменены на стеклянные бутылочные пробки (экономия). В углу — киот с тёмными иконами, перед которыми Мария Ильинична ставила свечи каждое утро. Она же, неслышная, как тень, появлялась тут к завтраку, обеду и ужину.

Владимир Алексеевич Воронцов был стар. Не дряхл — стар. Разница тонкая, но её чувствовали все, кто входил в его присутствие. Ему было шестьдесят восемь лет, но выглядел он на все семьдесят пять. Подагра — проклятие всех старых военных — искривила пальцы ног и руки, превратив когда-то могучие кисти в узловатые коренья. Он ходил с тростью — но не опираясь, а так, для равновесия. Спина оставалась прямой, даже когда боль в суставах становилась невыносимой.

«Взгляд ястреб» — это не метафора. Когда Владимир Алексеевич смотрел на кого-то, создавалось впечатление, что он видит не только лицо, но и затылок, и что там, за затылком, происходит. Этот взгляд не раз спасал его на войне — достаточно было взглянуть на турка в десяти шагах, и тот, говорят, опускал ружьё. Не от страха — от странного чувства, что этот русский офицер уже знает, куда попадёт пуля, за секунду до выстрела.

Но теперь этот взгляд потускнел. Не от старости — от позора.

«Он знает, что шантажист прав, и это его убивает не столько угрозой, сколько позором» — так сказал Дмитрий, и это была чистая правда. Полковник Воронцов мог вынести каторгу. Он мог вынести смерть. Но он не мог вынести, что люди узнают: он выстрелил в спину. Не на войне — на дуэли, в мирное время, в человека, который не успел даже выстрелить.

Каждую ночь он не спал. Сидел в кабинете, перебирал бумаги, пил чай с коньяком (коньяк — дешёвый, молдавский, но это лучше, чем ничего). Он думал: если бы можно было повернуть время назад — выстрелил бы он? И не находил ответа. Потому что в тот момент, в мае 1881 года, когда Завадский побежал в кусты, в Воронцове заговорило нечто, что он не мог контролировать: оскорблённая гордость, страх разоблачения (шантаж начался уже тогда — Завадский угрожал рассказать, что Воронцов шулер) и — да, да — трусость. Он испугался, что Завадский выживет и расскажет всем правду о карточной игре. И нажал на курок.