Владимир Кожедеев – Государь, час пробил (страница 6)

Он поднял на меня глаза, полные такого отчаяния, что у меня сжалось сердце.

— Они опоили меня, Ваня. Я уверен. В шампанское что-то подмешали. Какую-то дурман-траву или маковое молоко. Я не игрок. Я не мог проиграть десять тысяч. Это невозможно!

— Я знаю, Пьер, — сказал я, кладя руку ему на плечо. — Я знаю, что ты не виноват. Но что сделано, то сделано. У нас есть только один выход: я должен продолжать расследование. Если я найду доказательства преступлений Шувалова и его шайки, твоя расписка потеряет силу. Никто не посмеет требовать долг с человека, который помог раскрыть государственный заговор.

— Но они же предупредили тебя, — прошептал Пьер. — Они сказали, что погубят меня, если ты не отступишься.

— Они сказали. Но они не знают, с кем имеют дело.

Вернувшись в Управу, я сел за рапорт. Это был самый трудный документ в моей жизни. Я должен был, с одной стороны, показать, что веду расследование и не сижу сложа руки, а с другой — не выдать истинного направления поиска. Я должен был создать у начальства впечатление, что дело движется, но при этом не спугнуть заговорщиков раньше времени.

Я писал медленно, тщательно взвешивая каждое слово.

«По факту обнаружения тела неустановленного мужского пола близ Аничкова моста произведены следующие действия: опрошены жители окрестных домов, извозчики, будочники и ночные сторожа. Свидетелей преступления не обнаружено. Найденное при покойном письмо на французском языке содержит туманные аллегории, могущие быть истолкованы как романтическое послание или масонская переписка частного характера. Учитывая отсутствие явных признаков государственного преступления, полагаю необходимым продолжить розыскные мероприятия, но не предавать дело широкой огласке до выяснения всех обстоятельств. О результатах буду докладывать незамедлительно».

Я намеренно умолчал о Шувалове. Я ни словом не обмолвился о «Астрее», о «Государе», о тайных собраниях и потайном ходе. Я написал так, словно расследование зашло в тупик, но я, как прилежный служака, продолжаю копать. Это был блеф. Я надеялся, что люди фон Штерна, имеющие, несомненно, своих осведомителей в Управе, прочтут этот рапорт и решат, что я испугался, что я оставил в покое Шувалова, но при этом сохраняю лицо перед начальством. Я надеялся выиграть время. Время, чтобы найти Кулика или его тело, чтобы разыскать свидетелей, чтобы нащупать настоящие улики.

Начальник Управы, старый бригадир Афанасий Петрович Лопухин, прочитал мой рапорт, хмыкнул в седые усы и махнул рукой:

— Ну, копай, Репнин. Только смотри, без шума. Государыня не любит, когда в столице болтают о мертвецах с кислыми лицами. Дурная примета.

Я поклонился и вышел, чувствуя, как на плечи давит невидимая тяжесть. Я сделал ход. Теперь мяч был на стороне противника.

Я просчитался. Горько, фатально просчитался. Люди, с которыми я имел дело, не были обычными преступниками, которых можно обмануть бумажной отпиской. Они были мастерами интриги, прошедшими школу придворных заговоров и масонских таинств. Они не поверили в мою показную пассивность. Они решили уничтожить меня наверняка.

Ровно через неделю, когда я по утрам разбирал почту в своем кабинете, дверь без стука распахнулась, и вошел бригадир Лопухин. Лицо его, обычно румяное и благодушное, было багровым от гнева. В руке он держал несколько листов бумаги, исписанных мелким, убористым почерком.

— Полюбуйся, капитан! — рявкнул он, швыряя бумаги на стол. — Полюбуйся, что о тебе пишут добрые люди!

Я взял листы и начал читать. С каждой прочитанной строкой внутри меня всё холодело. Это был донос. Составленный по всем правилам подлого жанра, процветавшего в Российской империи со времен Анны Иоанновны. Анонимный, разумеется, но подкрепленный такими деталями, что не поверить было невозможно.

В доносе утверждалось, что я, капитан Иван Дмитриевич Репнин, «вопреки присяге и долгу службы, вступил в преступный сговор с лицами, промышляющими контрабандой и фальшивомонетничеством». Что я «за мзду немалую покрываю злодеев и отпускаю виновных, препятствуя правосудию». Далее следовали конкретные обвинения.

«В прошлом, 1791 годе, при расследовании дела о фальшивых ассигнациях у Смоленского кладбища, капитан Репнин получил от главаря шайки, купца третьей гильдии Савелия Крутова, взятку в размере пятисот рублей серебром, после чего дело было закрыто, а Крутов отпущен с миром».

«В том же годе, при поимке контрабандистов в порту, капитан Репнин присвоил себе часть изъятого товара — два бочонка французского коньяку и ящик лионского шелку, каковые были впоследствии обнаружены в его имении под Царским Селом».

«Ныне же, в деле об убитом у Аничкова моста, капитан Репнин намеренно скрывает истинных виновников, ибо связан с ними круговой порукой и получает от них ежемесячное жалование за молчание».

Даты, имена, суммы — всё было подогнано с дьявольской точностью. Я узнал почерк: это была работа профессионалов. Люди Шувалова не поленились поднять архивы, найти старые дела, по которым были осуждены или оправданы разные лица, и переиначить факты так, чтобы я выглядел преступником. Более того, они подделали показания свидетелей и даже, вероятно, подкупили кого-то из моих сослуживцев, чтобы те подтвердили наветы.

— Ваше высокоблагородие, — сказал я, стараясь сохранять спокойствие, — это клевета. Чистейшей воды клевета. У меня нет ни имения под Царским Селом, ни знакомства с купцом Крутовым, ни бочонков с коньяком. Это ложь от первого до последнего слова.

— Ложь?! — Лопухин стукнул кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула. — А это ты как объяснишь?

Он вытащил из-за обшлага еще одну бумагу. Это было «свидетельство», писанное корявым почерком и заверенное подписью и печатью того самого нотариуса Кузнецова, что заверял вексель Пьера. В нем утверждалось, что я лично внес в ломбард значительную сумму серебром, происхождение коей не могу объяснить.

— Это фабрикация, — повторил я. — Нотариус Кузнецов в сговоре с заговорщиками. Проведите дознание, проверьте мои счета, допросите свидетелей...

— Дознание будет проведено, — перебил меня Лопухин ледяным тоном. — А до тех пор, капитан, вы отстраняетесь от должности. Сдайте дела, оружие и казенные бумаги. И оставайтесь в городе под подпиской о невыезде. Ежели попытаетесь бежать — будете объявлены государственным преступником.

Он развернулся и вышел, оставив меня одного посреди рушащегося мира. Я смотрел на закрывшуюся дверь и не мог поверить в происходящее. Я, капитан лейб-гвардии, потомственный дворянин, верой и правдой служивший престолу, в одночасье превратился в изгоя, в подозреваемого. Заговорщики нанесли удар, от которого, казалось, не было защиты.

Уже к вечеру того же дня я заметил слежку. Соглядатай — неприметный человек в сером сюртуке и картузе — следовал за мной от Управы до самого дома на Гороховой. Он не прятался особо, словно хотел, чтобы я знал: ты под колпаком. Каждый мой шаг известен, каждое слово может быть услышано. Сослуживцы, еще вчера здоровавшиеся со мной за руку, теперь отводили глаза и переходили на другую сторону улицы. В Управе меня встретили ледяным молчанием. Даже старый писарь Тихон, с которым мы не раз коротали вечера за чаем, лишь виновато потупился и пробормотал что-то о «государевой службе».

Дома меня ждала Анна. Увидев мое лицо, она всё поняла без слов. Она не плакала, не причитала — не та была порода. Жена моя, урожденная княжна Вяземская, обладала твердым характером и ясным умом. Она лишь крепко сжала мои руки и тихо спросила:

— Что будем делать, Ваня?

— Ждать, — ответил я. — Ждать и надеяться, что Господь не оставит нас.

Ночами я лежал без сна, глядя в потолок и слушая, как за окном шумит ветер и скребутся о карниз ветви старой липы. Я прокручивал в голове все возможные варианты. Бежать? Это значило признать свою вину и навсегда погубить не только себя, но и Анну, и всё наше будущее. Остаться и бороться? Но как, если я лишен власти, за мной следят, а враг могуществен и неуловим?

Мысль о крепости — о сырых казематах Петропавловки, где томились враги престола, — теперь не казалась такой уж далекой. Еще один шаг, еще один донос — и меня закуют в кандалы. Заговорщики торжествовали. Они думали, что сломали меня, выбили почву из-под ног, превратили в загнанного зверя.

Но они ошибались. В моей груди, под мундиром, который у меня отобрали, билось сердце офицера, прошедшего турецкую кампанию. И я знал, что отчаяние — плохой советчик, но хороший учитель. Нужно было только выждать, собраться с мыслями и найти ту единственную нить, которая выведет меня из этого лабиринта. Заговорщики совершили свою главную ошибку: они оставили меня в живых. А значит, игра еще не окончена.

Глава 5. Новая ловушка.

Решение пришло не сразу. Несколько дней после отстранения от должности я провел в доме на Гороховой, словно зверь в клетке. Слежка не ослабевала: серый человек в картузе неизменно маячил на углу, а когда я выходил прогуляться, за мной увязывался еще один — будто случайный прохожий с тростью. Петербург, город, который я привык считать своим, вдруг стал враждебным. Каждый швейцар у богатого дома казался осведомителем, каждый извозчик — соглядатаем. В Управе Благочиния, куда я зашел забрать личные вещи, писаря отводили глаза, а бывшие сослуживцы делали вид, что не узнают. Лишь старый архивариус Михеич, помнивший меня еще безусым корнетом, шепнул, сунув в руку просфору: