Владимир Кожедеев – Детективная история о ключе клада Наполеона (страница 1)
Владимир Кожедеев
Детективная история о ключе клада Наполеона
Глава 1. Пролог: пепел.
Той ночью Москву душил запах гари. Пожар на Поворовке бушевал так яростно, что багровые отсветы плясали на куполах церквей Замоскворечья, пугая запоздалых прохожих. Горел старый барский особняк с колоннами – последнее пристанище обнищавшего рода Ивановых, чья фамилия когда-то значилась, в-шестых, книгах, а теперь не значилась нигде, кроме долговых расписок.
Единственный, кто видел этот пожар не снаружи, а изнутри, был десятилетний Алёша. Он очнулся в своей комнате, которую когда-то называли детской, от жара, что плавил воздух. В ушах стоял треск горящего дерева, похожий на канонаду, а в горле – привкус пепла. Чудом – а может, и не чудом, а волей обезумевшей от горя няньки, что вытолкнула его в окно задней стены, выходящее в сад, – он выбрался.
Особняк догорал за его спиной, как гигантская свеча. Алёша стоял босиком в мокром от росы бурьяне, в одном нательном белье, провожая взглядом свою прежнюю жизнь. Спасти не удалось ничего. Только на груди, на тонком кожаном шнурке, висел тяжёлый серебряный амулет с вензелями – старинная дворянская печатка, последнее, что осталось от отца.
ИЗ "МОСКОВСКИХ ВЕДОМОСТЕЙ", № 314, 15 НОЯБРЯ 1888 ГОДА
ПРОИСШЕСТВИЯ
СТРАШНЫЙ ПОЖАР НА ПОВОРОВКЕ. ГИБЕЛЬ ДВОРЯНСКОЙ СЕМЬИ
В ночь с 13 на 14 ноября в Замоскворечье произошло ужасное по силе и трагичности событие. Около полуночи на Поворовке, в тупике близ Берсеневской набережной, вспыхнул старинный барский особняк с колоннами, принадлежавший обедневшему дворянскому роду Ивановых. Огонь распространялся с невероятной быстротой, и к прибытию пожарных команд 2-го отделения пламя уже охватило всё здание, угрожая соседним деревянным постройкам.
Усадьба, выстроенная ещё в екатерининские времена, сгорела дотла. От некогда величественного дома с мезонином и флигелями остались лишь обгоревший остов колонн да груда дымящихся развалин. Пожарным удалось отстоять лишь соседние строения, но само гнездо дворянское уничтожено полностью.
О жертвах сообщается следующее: по предварительным данным, в доме находились владелица усадьбы, вдова коллежского асессора, Елизавета Петровна Иванова, её супруг (по некоторым сведениям, находившийся в бессрочном отпуску) и прислуга – кухарка и дворник. Все они, по всей видимости, погибли в огне. Тела пока не опознаны ввиду сильного обугливания. Особую тревогу вызывает судьба их малолетнего сына Алексея, коему всего 10 лет от роду. При разборе завалов детских останков не обнаружено, что породило надежду: возможно, ребёнок спасся? Однако соседи утверждают, что никто из жильцов из огня не выходил.
Дознаватель Московской полиции господин Найдёнов, прибывший на место происшествия к утру, возбудил дело по факту пожара. Основная версия на данный момент – неисправность печного отопления. По словам околоточного надзирателя, в доме давно требовался ремонт, и печи топились неисправно. Однако среди соседей и местных обывателей ходят иные толки.
Купцы с ближайших рядов судачат, что в последнее время господа Ивановы находились в крайне стеснённых обстоятельствах. "Долгов – как у Христа за пазухой, только не за пазухой, а на шее, – сообщил нашему корреспонденту лавочник с Поворовки, Еремей Фомичёв. – Кредиторы заездили совсем. Иной раз и хлеба купить было не на что. А барыня всё хорохорилась, шляпки из моды не выходила. Вот и допрыгалась". Из этих слов некоторые делают вывод о возможности поджога с целью получения страховки, однако, по имеющимся сведениям, особняк застрахован не был.
Среди мещан ходит упорный слух, что незадолго до пожара у дома видели подозрительных личностей "цыганского вида", но городовые этих сведений не подтверждают.
Весь вчерашний день на Поворовке и прилегающих улицах только и разговоров что о пожаре. Зрелище было столь ужасно, что, по словам очевидцев, "зарево стояло над Москвой-рекой кровавое, и колокола сами собой гудели". Местные старухи-богомолки уже окрестили пожар "божьей карой" за грехи. "Род-то ихний старинный, да запятнанный, – шептались они у часовни. – Прадед-то у барина при царе-батюшке в опале был, сослали его. Вот и пошло по роду: кто спился, кто с ума сошёл, кто в карты проигрался. А нынче и вовсе огнём принял кончину".
Странные вещи рассказывают и об обстоятельствах возгорания. Дворник соседнего дома, некто Спиридон, божится, что видел перед самым пожаром, как из трубы особняка вылетел огненный змей и рассыпался искрами над крышей. "Не к добру это, – качает он головой, – нечисто дело. Дом старый, грехов много накопилось". Конечно, подобные речи можно отнести на счёт суеверности простого народа, но они добавляют мрачную окраску и без того трагическому событию.
Особый интерес вызвал слух, который передают из уст в уста на Хитровке и в ночлежных домах. Будто бы накануне пожара к воротам сгоревшего особняка приходила юродивая, известная в Замоскворечье под именем Аграфена-Босоножка. Она долго глядела на дом, крестилась, наоборот, и бормотала: "Быть беде, быть беде. Золото в огне переплавится, кровь на золоте останется. Сгинет род, да не весь. Один уцелеет, да не наверху, а внизу. И будет тот ни сыт, ни голоден, ни жив, ни мёртв, а всем ворам вор". Старуху прогнали дворники, а наутро – пожар.
Сейчас Аграфену ищут все кому не лень: и газетчики, и полиция, и просто любопытные. Но она как сквозь землю провалилась. Говорят, ушла в подземелье, под Москву-реку, и там её видели беспризорники. Но верить ли этим рассказам – бог весть.
В тот же день на Трубной площади городовыми задержан карманник по кличке Сучок, пытавшийся обокрасть купчиху Щапову. При обыске у него найдены краденые часы и портсигар. Отправлен в участок.
В Сокольниках неизвестными злоумышленниками разобран забор и похищены дрова. Ведётся розыск.
Наш специальный корреспондент.
Глава 2. Дно.
Москва встретила его равнодушно. Первые дни прошли в лихорадочном блуждании. Он пытался найти тех, кого знал прежде, но дальние родственники, у которых он пару раз бывал с матушкой, захлопывали двери перед замызганным оборвышем, чьи глаза горели недетским отчаянием. Скоро Алёша понял простую истину: наверху, в городе шумных экипажей и важных господ, для него больше нет места.
Мир сжался до размеров Поворовки – кривой улочки, сбегающей к Москве-реке, где ютились мастеровые, пропойцы и самый отчаянный сброд. Голод – учитель суровый. Он прижал мальчика к земле, заставив искать объедки на задворках трактиров, где пахло кислыми щами и перегаром.
Именно там, в куче прелой картофельной шелухи, его и нашли.
– Ты чей будешь, обгорелый? – раздался звонкий, но нагловатый голос.
Алёша поднял голову. Перед ним стоял мальчишка чуть старше его, в рваном армяке нараспашку и огромных, явно с чужой ноги, опорках. Рожа у него была конопатая, но глаза – цепкие, быстрые, как у хорька. Рядом маяли еще двое: один маленький, с вечно текущим носом, другой – долговязый и сутулый.
– Ничей, – хрипло ответил Алёша, вставая. От голода у него кружилась голова.
Конопатый оглядел его с ног до головы. Взгляд его задержался на амулете, тускло блеснувшем в вырезе грязной сорочки.
– Ишь ты, цацка. Сымай, давай. По рублю дадим. Или животом подавишься, – усмехнулся он, но без особой злобы, скорее, проверяя новичка на прочность.
Алёша инстинктивно сжал амулет в кулаке. Впервые за эти дни в нем вскипела не растерянность, а злость.
– Не тронь. Это отцовское.
Конопатый удивлённо вскинул бровь. Такой ответ среди босяков был редкостью. Обычно новенькие или плакали, или сразу лезли в драку, которую тут же проигрывали. А этот стоял тихо, но в глазах горел тот самый огонь, который конопатый, по кличке Чума, видел только у битых жизнью взрослых уголовников.
– Ну, смотри, – Чума сплюнул сквозь зубы. – Жрать хошь?
Это был первый вопрос за много дней, на который Алёша мог ответить утвердительно, не боясь подвоха.
Глава 2. Подземная Москва.
В тот же вечер Чума привел его в «низы». Оказалось, что под мостовыми шумной первопрестольной существует целый мир. Старые штольни, кирпичные своды забытых складов, естественные пещеры и прорытые ходы соединяли подвалы домов в единую сеть. Здесь было сыро, пахло мышами, сыростью и дымом дешёвой махорки, но здесь не дул холодный ветер, и здесь были свои законы.
Их логово находилось в старом дренажном туннеле под набережной. В нишах стен горели плошки с ворованным маслом, на кучах тряпья сидели и лежали десятки беспризорников разного возраста – от таких же мелких, как тот, с текущим носом, до угрюмых подростков с наколками на пальцах.
В центре, на перевернутой кадке, восседал хозяин этого мира – щербатый мужик с лицом, перекошенным шрамом, по кличке Лом. Говорили, что он был знаменитым медвежатником, но после неудачного дела ушел на дно и теперь «воспитывал смену».
– Это кто? – Лом ткнул кривым пальцем в Алёшу, даже не взглянув на него, разглядывая засаленную карту.
– Новичок, Лом Тимофеич. Погорелец с Поворовки. Из благородных, видать, – Чума подтолкнул Алёшу вперёд. – Медальон при нём серебряный.
Тут Лом поднял глаза. Взгляд у него был тяжелый, буравящий.
– Покажь.
Алёша, понимая, что спорить здесь бесполезно, вытянул амулет из-за пазухи. Лом взял его в мозолистые ладони, повертел перед огнём, разглядывая вензеля.