Владимир Кожедеев – Детективная история о ключе клада Наполеона (страница 4)

– Сейф. У Елисеева. Знаете такого?

Гришка усмехнулся. Конечно, он знал Елисеева. Кто в Москве не знал Елисеева?

– Дорого, – сказал Гришка.

– Сколько скажете.

Птицын открыл саквояж, выложил на стол пачку ассигнаций – задаток, взятый из оперативных средств. Гришка глянул, прикинул, кивнул.

– Чертежи есть?

– Будут.

В следующие две недели Птицын кормил Гришку информацией. Приносил чертежи особняка – настоящие, которые раздобыл у архитектора, оформлявшего перестройку. Рассказывал про распорядок дня прислуги, про смену караулов у парадного, про то, когда хозяева уезжают в театр. Гришка проверял, перепроверял, сам ходил смотреть на особняк. Всё сходилось. Никакого подвоха.

Настоящий подвох был в другом.

Каждую встречу Птицын записывал. Не в блокнот – он не был дураком, Гришка мог заметить. Он запоминал. Каждое слово, каждый жест, каждую деталь. И передавал начальнику сыскной полиции.

В ночь налёта Птицын был в особняке за час до Гришки. Сидел в карете напротив, переодетый извозчиком, и ждал. Как только Гришка с артелью скользнули в чёрный ход, Птицын дал знак.

Они не спешили. Дали Гришке пятнадцать минут – ровно столько, чтобы он вскрыл сейф и почувствовал себя победителем. А потом включили свет.

Птицын стоял в толпе полицейских, когда Гришку брали. Стоял и улыбался – той самой тощей физиономией в пенсне, которую Гришка запомнил на всю жизнь. Он смотрел, как Гришка выбивает стекло и прыгает в сад. Смотрел, как бежит к забору. Смотрел, как падает от пули.

И только когда Гришка перевалился через забор и исчез в темноте, Птицын понял: упустил.

Он приказал обыскать все окрестности, поднял на ноги всех городовых, прочесал Хитровку вдоль и поперёк. Гришка как сквозь землю провалился. Ни следа, ни крови, ни единой зацепки.

Начальник сыскной рвал и метал. Елисеев был доволен – воров поймали, хоть и не тех, кого он подозревал. Но главная цель, Гришка-Золотой Зуб, ушёл. Птицын доложил, что взломщик, скорее всего, мёртв – такая рана не оставляет шансов. Начальник отстал.

Но Птицын знал правду. Гришка жив. Где-то в Москве, под землёй, в этих чёртовых катакомбах, о которых ходили слухи, но куда никто из полиции не совался. Птицын пытался найти вход, но без толку. Местные молчали как рыбы, а соваться в подземелья без проводника было самоубийством.

Прошли годы. Птицын получил повышение, потом ещё одно. Елисеевская история забылась, списали на удачную операцию. Но по ночам Птицыну иногда снился тот взгляд – взгляд Гришки, обернувшегося перед прыжком в окно. Взгляд, в котором не было страха. Только ненависть. Чистая, холодная, как лёд.

Птицын знал: где-то там, внизу, живёт человек, который его не забыл. И который, если выберется наверх, будет искать. Иван Ильич не боялся – страх был чувством, которое он давно в себе вытравил. Но он ждал. На всякий случай.

Ждал, сам не зная чего.

А Гришка тем временем становился Ломом, строил под Москвой своё царство и точил зуб на тощего господина в пенсне. Ждал своего часа. Потому что в воровском мире, как и в полицейском, главное – терпение.

И у Лома его было много.

Глава 6. Соглядатаи.

В сыскной полиции Москвы знали: поймать вора – половина дела. Удержать его, заставить служить, выведать через него всё подноготную – вот истинное мастерство. Иван Ильич Птицын, тот самый филёр, что подставил Гришку-Золотой Зуб, давно это понял. Но даже он не знал всей правды о том, кто на самом деле держал нити между верхом и низом.

А нити эти держал человек, которого в полиции звали просто "Сват".

Настоящее его имя было Егор Матвеевич Сватов, и числился он мелким канцелярским служащим при сыскном отделении. В обязанности его входило переписывать бумаги, подшивать дела и подавать чай начальству. Никто не обращал на него внимания – тихий, лысеющий человек с вечно испачканными чернилами пальцами, в застиранном вицмундире. Он приходил ровно в восемь, уходил ровно в шесть, никогда не опаздывал, никогда не просил прибавки, никогда не лез в разговоры.

Никто не знал, что по ночам Сват спускается в катакомбы.

Сват был дальним родственником Лома – троюродным братом, если верить старым семейным преданиям. Когда-то в молодости они вместе начинали в Зарядье, вместе воровали дрова с барж, вместе ночевали в подвалах. Потом Гришка пошёл в медвежатники, а Егор выбрал другую стезю: устроился в полицию, чтобы "быть при деле, но не при опасности". Двадцать лет он просидел в канцелярии, двадцать лет собирал справки, слушал разговоры, запоминал имена. И всё это время оставался человеком Лома.

Когда Гришка ушёл в подземелье после той самой пули, Сват был единственным, кто знал, где он прячется. Он носил ему бинты, лекарства, еду. Он же первым предложил: "Гриша, наверху тебя не простят. Внизу ты сможешь править. Но чтобы править, надо знать, что делается наверху. Я буду твоими глазами".

Так родилась система.

Каждую среду, ровно в полночь, Сват спускался в катакомбы через заброшенный колодец в одном из дворов Зарядья. Он приносил газеты, полицейские сводки, списки арестованных, имена осведомителей. А уносил наверх информацию о том, что происходит в преступном мире: кто задумал крупное дело, кто перешёл дорогу кому, кого можно брать, а кого лучше не трогать.

Эта информация была нужна не только Лому.

Полковник Модест Иванович Бурмистров возглавлял сыскную полицию Москвы пятнадцатый год. Был он грузен, сед, имел тяжёлый взгляд исподлобья и репутацию человека, который ни перед чем не остановится ради порядка в городе. Газеты его хвалили, купцы уважали, воры боялись. Но была у полковника одна слабость: он любил своих людей. Не абстрактно, а по-настоящему.

Когда в каталажку попадали его агенты – не те, что в мундирах, а те, что в лохмотьях, работающие под прикрытием, – Бурмистров рвал и метал. Он выбивал им послабления, тайком передавал передачи, а если надо – и вовсе вытаскивал, используя все связи. Но связи не безграничны, а начальство сверху требовало отчётов и не любило, когда "политических" или опасных уголовников выпускали раньше срока.

Осенью 1889 года в Бутырку попал Семка-Рыжий, один из лучших осведомителей Бурмистрова. Взяли его с поличным за кражу, и хотя Семка молчал и не называл себя полицейским агентом, срок ему светил немалый. Бурмистров метался, писал прошения, но всё было тщетно: слишком громкое дело, слишком много свидетелей, судья неподкупен.

И тогда Сват сделал первый ход.

Однажды вечером, когда Бурмистров засиделся в кабинете, Сват зашёл с папкой бумаг на подпись. Обычное дело. Но, положив папку на стол, он задержался на секунду и тихо сказал:

– Модест Иванович, простите за дерзость. Слышал я про Сёмкину беду. Может, выход есть?

Бурмистров поднял глаза. Перед ним стоял мелкий канцелярист, незаметный, как тень. С каких пор он лезет в чужие дела?

– Ты что несёшь, Сватов? – рявкнул полковник. – Какое твоё дело?

– Никакого, Модест Иванович. Но есть люди, которые могут помочь. Если вы закроете глаза на одно дельце, они устроят так, что Семка выйдет по амнистии. Чисто, законно, без шума.

Бурмистров долго смотрел на него. Потом спросил:

– Какие люди?

– Те, кто внизу живут. Под Москвой.

Так состоялась первая сделка.

Переговоры велись через Свата, конечно. Лом не поднялся наверх, Бурмистров не спустился вниз. Встреча произошла на нейтральной территории – в старом трактире "Разгуляй", что стоял как раз над одним из ходов в катакомбы. Хозяин трактира, глухонемой от рождения старик, был человеком Лома и не слышал даже того, что мог бы услышать.

Бурмистров пришёл в штатском, с одним только адъютантом, которого оставил у входа. Сват привёл двоих: Лома не было, но были его доверенные – Косой и Хомяк, старые уголовники, знавшие Гришку ещё по тем временам.

– Чего хотите? – спросил Бурмистров без предисловий, наливая себе чаю.

Косой, щербатый детина с перебитым носом, усмехнулся:

– Мы, ваше благородие, хотим порядка. Чтобы наших не трогали без дела, а если и трогали – по-людски. А взамен…

– Взамен что?

– Взамен будем знать, кто в городе серьёзные дела замышляет. Кто на мокрое идёт, кто фальшивые ассигнации гонит, кто барские дома палит. Всё, что вам надо. Мы сверху не лезем, вы снизу не лезете. А в нужный момент – подскажем.

Бурмистров долго молчал. Предложение было крамольным. По сути, ему предлагали негласное перемирие с преступным миром – то, за что сняли бы с должности и отдали под суд, если бы узнали. Но, с другой стороны, сколько раз он ловил мелких воришек, когда настоящие злодеи уходили? Сколько раз не хватало информации, чтобы предотвратить убийство или крупную кражу?

– Ваши люди будут молчать? – спросил он наконец.

– Как могила, – ответил Косой. – У нас за язык знаешь, что делают?

– Знаю. – Бурмистров усмехнулся. – Ладно. Семку вытащу через две недели. Будет амнистия по случаю тезоименитства государя. Попадает под неё. А вы ждите. Скоро нужда будет.

Нужда пришла через месяц.

В Москве объявилась шайка фальшивомонетчиков, работавших так чисто, что даже банкиры не сразу замечали подделку. Бурмистров сбился с ног, но зацепок не было. Тогда он вспомнил о договоре.

Сват ушёл вниз и вернулся через два дня с именем: Калмык. Фальшивомонетчик, осевший в подполье, но работавший наверх через подставных людей. Лом дал адрес мастерской – подвал на Пятницкой, за лавкой купца Серебрякова.