Владимир Кожедеев – Белая ночь правды над Мойкой (страница 6)

Бываев резко отшатнулся, задернул занавеску.

— Ложись спать, — сказал он жене. — И не выходи на улицу до вечера.

— А ты?

— А я пойду в гости. Вниз. Познакомлюсь с соседом.

Матрёна закричала было, но он зажал ей рот ладонью:

— Тише, говорю! Если я сейчас не пойду — они придут сами. А так — я просто любопытный жилец. Узнаю, что за человек. Выведаю. Может, это и не он вовсе. Может, всё случайно.

— Случайно? — прошептала жена из-под его ладони. — Два утопленника — случайно? Ростовщик в подвале — случайно? Иван, ты не в себе!

— Может быть, — согласился он. — Но другого выхода нет.

Он переоделся в старую, мятущую рубаху — чтобы выглядеть проще, беднее, ближе к народу. Надел опорки вместо сапог. Взял в руку бутылку с керосином — не для того, чтобы пить, а для того, чтобы создать образ: мол, свой человек, за керосином к соседу спустился, одолжить.

Матрёна смотрела на него, как на самоубийцу.

— Иван, — сказала она вдруг тихо, почти ласково — так, как не говорила года три. — Вернись живым. Ладно?

Он кивнул, не оборачиваясь.

— Постараюсь.

И вышел вон.

Глава 5.

Лестница в подвал была крутой, скользкой и пахла так, будто здесь сто лет не проветривали и хоронили кошек прямо под ступенями. Бываев спускался медленно, считая шаги, — чтобы не оступиться, чтобы привыкнуть к темноте, чтобы услышать, есть ли кто внизу. Бутылка с керосином холодила пальцы, рубаха прилипла к спине — не от жары, а от того особого, звериного пота, который выступает, когда идёшь навстречу опасности.

Он постучал. Три раза — коротко, вежливо, как стучат к соседу по жилью, а не к ростовщику с двумя трупами за спиной.

Дверь открылась не сразу. Сначала за ней что-то зашуршало, потом кто-то тяжело вздохнул, потом щёлкнул замок — дешёвый, сундучный, с заусенцами. На пороге возникла фигура. Не Митрофан Семёныч. Другая — высокая, худая, в женском платье, но с лицом, на котором женского не было ничего: квадратная челюсть, щетина, глубоко посаженные глаза.

— Чего надо? — спросила фигура голосом, похожим на скрип несмазанной телеги.

— Керосину одолжить, — сказал Бываев, поднимая бутылку. — Своя кончилась, а до лавки далеко. Я сверху, из двенадцатой квартиры. Сосед.

Фигура помолчала, разглядывая его. Потом дверь распахнулась шире:

— Заходи. Только керосину у нас нет. Есть чай. Будешь?

Бываев шагнул внутрь.

Подвал оказался больше, чем он ожидал. Две комнаты — первая, проходная, с печкой-времянкой и длинным столом, заставленным грязной посудой, и вторая, за ситцевой занавеской, откуда доносилось тяжёлое, с присвистом дыхание — кто-то спал. Воздух здесь был спёртый, с примесью кислой капусты, махорки и ещё чего-то сладковато-приторного — ладана? Или опиума? Бываев принюхался. Опиум, точно. Он умел отличать этот запах по старой памяти — в Казанской части были свои любители.

В первой комнате за столом сидел рыжий. Тот самый — с бакенбардами-лопатами. Он держал в руке стакан с мутной жидкостью и смотрел на Бываева без удивления, но с интересом — так смотрят на мышь, которая сама пришла в мышеловку.

— Здорово, сосед, — сказал рыжий, не вставая. — А я тебя вчера в кустах видел. Шустрый ты, дёру дал. Я чуть ноги не сломал, пока за тобой бежал.

Бываев побледнел, но взял себя в руки.

— Извините, господа, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вчера вышел конфуз. Я не нарочно. Выпил лишнего, наделал глупостей. Каюсь. Примите мои извинения и, если позволите, угощение.

Он полез в карман и достал то, что взял из дома тайком от Матрёны, — полбутылки казёнки, которую хранил под половицей для особых случаев. Рыжий глазами сверкнул, фигура в женском платье облизнулась.

— Это дело, — сказал рыжий. — Садись. Митрофан Семёныч сейчас выйдет. Он у нас почивает после обеда. А мы пока познакомимся. Меня — Прокофий зовут. Это, — он кивнул на фигуру, — Ипатий. По документам — мещане, а по жизни — кто бог пошлёт.

Бываев сел на шаткую табуретку, поставил бутылку на стол. Ипатий тут же схватил её, откупорил зубами — аккурат там, где не хватало передних, — и разлил по стаканам. Жидкость была мутной, вонючей, но Прокофий пил с удовольствием, крякая после каждого глотка.

— А вы чем промышляете, господа? — спросил Бываев, стараясь, чтобы вопрос звучал небрежно.

— Разным, — уклончиво ответил Прокофий. — Деньги одалживаем кому надо. Проценты берём небольшие — совестливые. Сами, поди, в нужде бывали? Перехватить до получки?

— Бывало, — сказал Бываев. — И не раз.

— Ну, вот и мы помогаем. Дело богоугодное. — Прокофий хохотнул, обнажив жёлтые лошадиные зубы. — А ты кто сам будешь, сосед?

— Бываев Иван Алексеевич. Коллежский секретарь, в отставке. — Он решил сказать правду — отчасти. — Служил в полиции, да прогнали. За правду, как водится. Теперь мыкаюсь, перебиваюсь с хлеба на квас. Жена пилит, квартирная хозяйка грозит выселить. Обычная история.

Прокофий переглянулся с Ипатием. Взгляды у них стали другими — более внимательными, что ли.

— Полиция, значит, — протянул рыжий. — А сейчас тоже скучаешь по службе? Или приспособился к гражданской жизни?

— Скучаю, — честно сказал Бываев. — Но назад не зовут. Я человек подмоченной репутации.

Ипатий хмыкнул в бороду. Прокофий налил себе ещё и выпил не спеша, как пьют люди, которые привыкли взвешивать каждое слово перед тем, как его сказать.

— А мы могли бы тебе работёнку предложить, — сказал он вдруг. — Не пыльную. Денежную. Ты же город знаешь, людей знаешь. Связи, поди, остались?

Бываев насторожился. Западня? Или действительно предлагают? И то и другое.

— Какие связи? — спросил он. — Меня бывшие сослуживцы стесняются, как прокажённого. Да и сам я с ними не общаюсь — гордость не позволяет.

— А ты гордость в зубы, — посоветовал Прокофий. — Гордость — она для богатых. А мы люди бедные, нам связи нужны. Скажем, узнать что про человека: где живёт, где работает, сколько зарабатывает, на что тратит. Такие услуги, знаешь, востребованы.

Бываев медленно кивнул.

— Понимаю. Кредитные дела. Оценка благонадёжности заёмщика.

— Ты башковитый, — одобрил Прокофий. — Митрофану Семёнычу такой человек как раз нужен. Поговори с ним, когда выйдет. А пока пей, сосед. За знакомство.

Он пододвинул стакан с мутной жидкостью. Бываев взял, понюхал. Пахло сивухой, но, кажется, без примесей — не отрава. Он сделал маленький глоток, обжёг горло, закусил корочкой хлеба — специально взял из дома, чтобы выглядеть по-свойски.

Прокофий посмотрел на него, усмехнулся и вдруг спросил:

— А не боишься, Иван Алексеевич? Питое-еденое у незнакомых людей? У нас тут, знаешь, всякие ходят. Исчезают потом. В каналах находят.

Бываев выдержал взгляд.

— Боюсь, — сказал он. — Но что поделать? Жрать хочется. А смерть... смерть она и так за каждым углом стоит. У нас, в Петербурге, каждый третий умирает не своей смертью. А кто считал?

— Любопытный ты, — заметил Прокофий. — Опасное качество.

— Жизнь заставляет, — ответил Бываев и сделал ещё глоток.

Из-за ситцевой занавески донеслось кряхтение, затем шарканье туфель, и на пороге появился сам Митрофан Семёныч. Он был в халате — засаленном, малиновом, с кистями — и в ночном колпаке, что придавало ему сходство с гоголевским персонажем, дожившим до своих лучших времён. Лицо его было помято, глазки заплыли ещё больше, чем вчера, и он щурился, как филин на свету.

— Кто тут? — спросил он сиплым голосом. — Прокофий, кого привёл?

— Сосед сверху, Митрофан Семёныч, — доложил рыжий. — За керосином пришёл. Из двенадцатой квартиры. Бываев Иван Алексеевич, коллежский секретарь в отставке.

Митрофан Семёныч уставился на Бываева, и в его заплывших глазах мелькнуло узнавание — а за ним страх, быстро спрятанный под маску радушия.

— А-а-а, — протянул он. — Вчерашний... знакомец. Садись, садись, гостем будешь. Ты извини, что мы вчера так некрасиво вышли. Перепили, погорячились. Взаимные обиды — дело житейское. Мир?

Он протянул пухлую, потную ладонь. Бываев пожал её — рука была холодной и липкой, как сырая рыба.

— Мир, — сказал Бываев. — Я пришёл извиниться. И поговорить.

— О чём? — Митрофан Семёныч сел на лавку напротив, хлопнул себя по коленям. — О делах? Прокофий мне уже нашептал. Работу ищешь?

— Работу, — кивнул Бываев. — Любую, где платят.

— А полицию не боишься? — Митрофан Семёныч уставился на него в упор. — Вдруг узнают, что ты на ростовщиков работаешь? Это дело неблаговидное.

— Мне терять нечего, — сказал Бываев. — Репутация — в дерьме. Жена — на грани развода. Долги — по горло. За три рубля готов отца родного заложить, не то что соседа.