Владимир Коваленко – Царство (страница 2)

Игорь отшатнулся от ворот, словно чужие сапоги за досками могли дотянуться и схватить его. В ушах стоял тяжелый, довольный смешок незнакомца. Он не выбежал на поляну. Не бросился к брату.

Страх перед всеобщим порицанием — «сам же поджег», «опозорил род» — оказался сильнее страха смерти. Он развернулся и, пошатываясь, побрел вглубь горящего амбара, в самый дальний угол за ларями с солью. Здесь дым висел уже сплошной, удушливой пеленой.

— Умру как собака,

— прохрипел Игорь, оседая на земляной пол.

— Сам себя спалив… Зато брата спас. И семью от их ножа.

Это была страшная, горькая правда. Если он сейчас выйдет оттуда обгоревшим безумцем, старейшины увидят лишь труса, который ради спасения одного человека сжег хлеб всей деревни. Волка закидают камнями еще до того, как заговорщики достанут свои ножи. А так… смерть в огне искупает вину. Это просто несчастный случай. Глупый мальчишка уснул с лучиной. Брат чист перед общиной.

Дым запечатывал легкие плотной, горячей пробкой. Каждый вдох раздирал горло изнутри. Голова стала пустой и легкой. Перед глазами поплыли красные круги, сменяющиеся густой чернотой. Боль от ожогов отступила, сменившись странным, ватным теплом. Игорь завалился набок, прижимая к лицу мокрый рукав собственной рубахи, пытаясь поймать хоть каплю воздуха, но ткань только обжигала ноздри запахом гари. Сознание начало медленно погружаться в багровую муть.

Вдруг сквозь эту полуобморочную пелену он почувствовал резкий рывок. Чьи-то руки грубо впились ему под мышки, отрывая от земли. Тяжелое, хриплое дыхание совсем рядом. Игоря поволокло назад, к выходу, через завалы из тлеющих шкур и рухнувших балок. Он даже не смог сопротивляться. Тело превратилось в безвольную куклу. Пальцы лишь слабо царапнули по раскаленному дереву ларя. Мир сузился до двух ощущений: невыносимого жара снаружи и ледяного холода чужой хватки.

Его выволокли сквозь ревущее пламя прямо на утреннюю улицу.

Глава 2. Царевич

В гриднице князя Святослава стоял густой, осязаемый дух: хмельной мед, жареная вепрятина и кислый запах немытых тел, который не могли перебить даже приторные греческие благовония Ярополка. В спертом воздухе висел сизый чад от сальных факелов, оседая жирной копотью на бородах бояр.

Святослав сидел во главе дубового стола на высоком кресле, похожем на погребальный трон. Он пил вино из тяжелой серебряной чаши византийской работы — жадно, проливая густые красные капли на седую бороду.

По левую руку от него сидел Олег.

По правую — Ярополк.

Золотая середина рода. Закон.

Владимир стоял у каменной колонны в тени. На нем была простая рубаха тонкого льна без единого золотого шитья — слишком бедная для княжьего сына, но слишком чистая для слуги. Место ему было отведено здесь, в сумраке, среди младших дружинников и музыкантов-дудочников. Тень отца, которую никто не звал под свет факелов. Пальцы сами собой теребили дешевый костяной оберег на шее — последний подарок матери.

— За удачу! — рявкнул Олег, поднимая тяжелый турий рог. С его губ сорвались алые брызги вина.

— Не за победу. Победа любит порядок, а мы идем брать лесных людей. Там нет порядка, там только топи да волчьи ямы. Нам нужна удача, братья! Он ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули пустые братины. Через три дня их дружина выступает к устью Перьмы. Олег уже видел себя победителем, тем, кто принесет отцу голову вожака болотных дикарей.

Ярополк поморщился, промокая губы краем дорогого шелкового плата.

— Удача пьянит дурнее меда, братец, — ровным голосом произнес он.

— От твоего рева осыпается позолота с колонн. А казна пустеет быстрее, чем ты успеваешь занести меч над головой врага. Война стоит дорого. Торговля приносит золото тихо. Зачем нам жечь лесную деревню ради десятка собольих шкурок? Посади туда своего тиуна, пусть берет оброк бобрами.

Святослав медленно опустил чашу. Звук дерева о камень прозвучал как удар набата. В наступившей тишине стало слышно, как трещат дрова в очаге и жалобно попискивает мышь под половицей.

— Вы оба слепцы, — голос царя был тяжелым, как могильная плита.

— Ты, Ярополк, считаешь монеты, забыв, что их защищают кровью. А ты, Олег, ломаешь черепа, не думая, кому достанется эта земля, когда твоя кровь впитается в неё.

Олег вскинулся первым. Его лицо, обожженное степным солнцем и покрытое сеткой свежих шрамов у виска — памятью о хазарской стреле, — исказилось от ярости. Он перегнулся через стол, нависая над братом. От него пахло конским потом, железом и диким медом.

— Считать шкуры будешь, когда глаза выцветут! — рявкнул Олег, и его рука сама собой легла на рукоять меча. Костяшки пальцев побелели.

— Лесные люди понимают только железо. Мы придем туда через три дня. Мои гридни пройдут по их тропам так же легко, как кабан проходит сквозь камыш. Мы сожжем их гнилые землянки, перебьем мужчин, которые посмеют схватиться за рогатины, а баб и девок уведем на торг. Это язык силы. После этого весь лес до самой Камы будет знать: с князем не торгуются. Ему платят страхом. Он говорил это с упоением, почти ласково. Для Олега война была единственным естественным состоянием мира. Кровь для него была просто смазкой для клинка.

Ярополк даже не дрогнул под этим напором. Он лишь чуть приподнял бровь, глядя на брата с холодным сожалением, будто наблюдает за беснующимся зверем.

— Если ты убьешь всех мужчин, кто повезет меха в Киев? — негромко спросил он. — Если ты заберешь женщин, кто выделает эти шкуры к зиме? Страх быстро тухнет, братец. На нем нельзя строить казну. Страх нужно продавать другим князьям, а своим людям нужна надежда… или хотя бы понятный налог. Ярополк взял со стола серебряную византийскую монету, повертел её между пальцами, ловя блики огня. — Я предлагаю иное. Мы придем к ним не с огнем, а с весами. Их старцы мудры, они видят, что лед становится тоньше, а пушной зверь уходит севернее. Им нужны соль, которой нет в болотах, и защита от людей Кришы, которые режут их охотников ради забавы. Мы предложим им закон. Наш щит в обмен на их серебро. Они станут платить урок — строго, но честно. И каждый год мы будем получать полные ладьи бобра, не потеряв ни одного дружинника в топях. Это язык выгоды. После этого они сами будут следить, чтобы твои разбойники не заходили на их территорию.

Олег зарычал. Он вскочил на ноги, опрокидывая лавку. Дерево с треском рухнуло на пол, расплескав остатки мясной похлебки прямо на сафьяновые сапоги ближнего боярина.

— Закон?! — взревел он, обнажая зубы.

— Какой закон защитит нас, когда из чащи вылетит сулица? Твоя выгода умрет в первой же засаде! Эти волчата плюют на твои договоры. Они живут тем, что отнимают. Чтобы победить волка, нужен другой волк! Он сорвал с пояса тяжелую боевую секиру с широким лезвием и с размаху всадил её глубоко в дубовую столешницу прямо между своей пустой чашей и чашей Ярополка.

Лезвие вошло в дерево с глухим хрустом, расколов пополам серебряную тарелку с моченой брусникой. Полетели щепки и красные брызги ягод. Остро запахло свежей древесиной и кислой брагой.

В гриднице повисла такая тишина, что стало слышно, как тяжело дышит Олег и потрескивают факелы на стенах. Смех умер мгновенно. Дудочники оборвали мелодию на высокой ноте, словно сами испугались звука собственного инструмента, и нырнули под край длинного стола, путаясь в своих гуслях. Гости застыли: кто-то так и не донес кусок вепрятины до рта, у кого-то замерла рука с братиной — хмельной мед тонкой струйкой полился на грязные доски пола.

Ярополк медленно вытер пальцы о льняную салфетку. Он не вздрогнул от удара стали по дереву. Его движение было плавным, почти ленивым, но именно эта неторопливость напугала зал больше, чем крик Олега. Законный наследник поднялся во весь свой огромный рост. Если Олег был поджарым степным волком, то Ярополк напоминал матерого лесного медведя-шатуна, вставшего на задние лапы. Он был широк в плечах настолько, что казался квадратным; дорогая соболья шуба делала его фигуру еще массивнее, превращая человека в живую гору меха и мышц. В тесноте дубовых скамей он выглядел неуместно, слишком велик для этого зала.

Его правая рука легла на рукоять собственного топора. Это была не легкая боевая секира Олега, а тяжелый двуручный франкский бродэкс с широким лезвием в виде полумесяца, способный разом срубить голову коню вместе со всадником. Рукоять из темного ясеня затрещала, когда длинные пальцы Ярополка стиснули её. — Ты забылся, брат, — голос Ярополка прозвучал негромко, но густой бас прокатился по всей гриднице, перекрыв шепоток страха. Он сделал шаг вперед, выходя из-за стола. Дубовые половицы прогнулись под его весом. Братья стояли друг напротив друга, разделенные дубовым столом и воткнутой секирой. Воздух между ними дрожал от ненависти. Олег скалился, как волк перед прыжком, его пальцы нервно поглаживали лезвие застрявшего топора. Ярополк не скалился — он просто смотрел сверху вниз темными, непроницаемыми глазами убийцы, и в этом спокойствии было куда больше угрозы.

Словно по беззвучной команде, лавки с грохотом полетели на пол. Люди братьев обнажили свои клинки. Дружинники Олега — лесные хмурые люди в кожаных панцирях, пахнущие дымом, — выхватили короткие тяжелые мечи и засапожные ножи. По другую сторону стола сверкнула дорогая сталь: ближняя дружина Ярополка, закованная в чешую и кольчугу, выставила вперед длинные варяжские мечи и широкие щиты-капли. Десятки воинов замерли в полуприседе, готовые ринуться через столы. Седобородый воевода Путята, стоявший позади трона, незаметно положил ладонь на навершие своего меча, готовый исполнить волю государя. Каждый был готов умереть за своего князя прямо сейчас, среди обглоданных костей и пролитого меда. Князь Святослав не поднимался с трона. Его старое тело внезапно стало каменным, а взгляд — острее византийской стали. Царь едва заметно кивнул — почти незаметно для других, но Олег уловил это движение. «Он мне больше не нужен, — читалось в этом кивке. — Если ты сломаешь ему хребет или выпустишь кишки здесь, я назову это уроком почтения». Рождение Владимира всегда казалось старому князю досадной ошибкой, пятном на чести рода, которое пора стереть.