Владимир Кос – Нулевая процедура (страница 6)

Алиса не ответила. Она прошла мимо охранников, мимо врачей, мимо майора. Поднялась на второй этаж. Зашла в свой кабинет-комнату. Закрыла дверь. Прислонилась спиной к холодной стене. Закрыла глаза.

И вдруг, как удар всплыло воспоминание. Само. Не её. То, что Ян рассказал ей прошлой ночью. Полушёпотом. Почти без надежды.

«Я хочу, чтобы ты знала, Алиса. Если меня сотрут — кто-то должен помнить. Про Зою».

И он рассказал.

Граница Уртании и Венталии. Семь дней назад.

Зоя не знала, что страх может пахнуть. Сейчас он пах железом, мокрой землёй и чем-то сладким — то ли цветы, то ли её собственная кровь из разбитой губы. Она прижалась спиной к бетонной трубе. Рядом — Ян. Он не смотрел на неё. Вглядывался в темноту, туда, где за колючей проволокой начиналась Венталия.

— Там патруль, — шепнул он. — Каждые сорок минут. У нас есть окно — семь минут.

Зоя кивнула. Зубы стучали. Не от холода. От страха.

— Я не смогу, — сказала она.

— Сможешь. — Он повернулся к ней. В темноте его глаза казались чёрными. Но голос был спокойным. — Ты уже сделала самое трудное. Ты выжила. Остальное — просто бег.

— А ты? Ты остаёшься?

— У меня здесь дело. — Он достал из рюкзака свёрток. Замотан в полиэтилен, перевязан изолентой. Плоский. Твёрдый. — Дневник. Моего отца. И копия чипа.

Зоя смотрела на свёрток. Не брала.

— Ты хочешь, чтобы я… — Она не договорила.

— Ты передашь это связному. Его зовут Старый. Он будет ждать тебя на вентальской стороне, у заброшенной фермы. Скажешь ему: «Кораблик не тонет». Он ответит: «Потому что сделан из газеты».

— Это пароль?

— Это память. — Ян сунул свёрток ей в руки. — Если со мной что-то случится — ты единственная, кто знает правду.

— Какую правду?

— О войне. О том, кто её начал. О том, за что убили моего отца. — Он сжал её плечи. Сильно. Почти больно. — Это важнее, чем ты думаешь, Зоя. Это важнее, чем я. Чем ты. Чем любой из нас.

Она смотрела в его глаза. Хотела заплакать. Не могла. Слёз не было.

— А если меня поймают?

— Не поймают.

— Откуда ты знаешь?

Ян усмехнулся. Такая же горькая усмешка, как в камере.

— Не знаю. Но у тебя есть то, чего нет у них.

— Что?

— Причина бежать. — Он отпустил её. — У них только приказы. У тебя, жизнь.

Потом он показал ей проход. Дыру в заборе, прикрытую ржавым листом железа. Там, за ней — нейтральная полоса. Сто метров до вентальской границы.

— Беги, — сказал Ян. — Не останавливайся. Не оглядывайся.

Зоя рванула.

Зоя

Бежать. Бежать несмотря на то, как ноги скользят по мокрой траве. Каждый шаг — чавканье. Каждый шаг — звук, который могут услышать те, кто сзади. Как же колотится сердце. Колотится так громко, что его слышно за километр. В груди жжёт. В боку колет. Я не помню, когда ела в последний раз. Не помню, когда спала.

Но я бегу. Нужно бежать. Свёрток. Крепче прижать к себе. Еще крепче, обоими руками. Там самая большая ценность. Дневник отца Яна. И чип. Маленькая серебристая штучка, которая может разрушить целую страну. Ян сказал, что там правда. А правда, оказывается, тяжёлая.

— Стой! Стрелять буду!

Голос сзади. Уртанийский. Грубый. Бежать. Главное не упасть. И не оборачиваться. Я не могу оборачиваться. Потому, что если увижу их, дула автоматов, прожекторы, собак, я упаду. И не встану. Пуля свистит мимо. Близко. Очень близко. Прямо у правого уха.

Нет, только не это. Я падаю. Колени в грязь. Руки, в грязь. Свёрток выскальзывает, летит в сторону. Я хватаю его. Снова прижимаю к груди. Вскакиваю.

— Стоять!

Я бегу. Слёзы текут по лицу. Я не чувствую их. Просто знаю. Холодно. Страшно. Так страшно, что хочется закрыть глаза и просто лечь. Прямо здесь. В эту мокрую траву. И не двигаться. Мама. Я слышу маму. Я слышу ее голос. Не может быть. «Беги, Зоя! Беги!». Я бегу мама, я бегу

Граница близко. Я вижу колючую проволоку. Там, за ней — темнота. Венталия. Неизвестность. Может быть, смерть. Но не эта смерть. Не от их пуль. Я перелезаю через проволоку. Она рвёт куртку. Царапает руку. Больно. Но я не чувствую боли. Только кровь, тёплая, липкая, течёт по пальцам.

Тишина. Откуда такая тишина? Почему они не стреляют? Крики. Позади кто-то кричит. Командир? Патрульные? Но они не стреляют больше.

Мне кажется, или земля под ногами становится другой? Мягче. И пахнет иначе — не железом и смертью, а мокрой листвой и чем-то далёким, почти забытым. Домом.

— Тише, девочка, тише.

Из темноты — рука. Хватает меня за плечо. Я кричу. Бью свёртком. Попадаю во что-то твёрдое. Челюсть.

— Свои, свои, — голос с акцентом. Вентальским пахнет. Не так, как учила мама, но близко. Почти правильно. — Я Старый.

Я смотрю на него. Седая борода. Шрам через щёку. Глаза усталые. Но не злые.

— Кораблик не тонет, — выдыхаю я. Губы трясутся. Язык не слушается.

— Потому что сделан из газеты. — Он кивает. — Пошли. Быстрее. Нас уже ждут.

Он ведёт меня. Я спотыкаюсь. Он поддерживает. Не отпускает. Я оглядываюсь. Там, позади Уртания. Там — темнота. Страх. Но там — мама и еще Ян.

— Он сказал, что это правда, — шепчу я. — Про войну. Про всё.

— Правда, — говорит Старый. — И теперь она у тебя. Не потеряй. Я сжимаю свёрток. Крепче. Еще крепче. Я не потеряю. Я обещала. Ян, я обещаю.

Алиса открыла глаза. Она всё ещё стояла, прижавшись спиной к стене. Но что-то изменилось. Внутри. Там, где она привыкла чувствовать холод. Теперь там была боль.

Не острая. Не режущая. Тяжёлая. Как будто кто-то положил ей на грудь камень. Она не могла вдохнуть полной грудью. Воздух застревал в горле.

— Зоя, — прошептала она.

Имя девочки прозвучало в пустой комнате. И эхо ударило в стены. Алиса провела ладонью по лицу. Пальцы дрожали. Она посмотрела на них. На свои руки. Руки, которые подписывали приказы о нулевой процедуре. Руки, которые держали иглу. Руки, которые никогда не дрожали.

Сейчас они дрожали. Чип на столе мигнул. Напоминание: «Рекомендуется сесть. Уровень стресса критический». Она не села. Она смотрела на дверь. Туда, где внизу, в бетонной камере, лежал человек, который научил её делать бумажные кораблики. Который спас девочку. Который передал правду через ребёнка, потому что больше некому.

— За что? — спросила она пустоту. — Для чего мы это делаем?

Пустота не ответила. Алиса подошла к столу. Взяла чип. Тот, который она выключила. Посмотрела на него. Серебристая капсула. Холодная. Гладкая. Красивая.

— Ты записываешь всё, — сказала она. — Каждый разговор. Каждое слово. Как чип отца Сергея.

Ей показалось, что чип дрогнул. Или ей просто показалось. Она положила его обратно. Не включила. Не сможет. Не сегодня. Вместо этого достала из кармана фотографию. Братья по оружию. Навеки. Отец и Сергей. Улыбаются. Обнимаются.

— Они верили друг другу, — сказала она вслух. Потому что молчать было слишком тяжело. — А потом один убил другого.

Она провела пальцем по лицу отца. Потом по лицу Сергея.

— Ты знал, да? — спросила она у мёртвого. — Знал, что он тебя предаст. И всё равно пошёл с ним на фото. Потому что верил. До последнего.

Она сжала фотографию. Края впились в ладонь. Больно. Хорошо. Боль — это честно.

— Я не хочу быть как он, — сказала она. Шёпотом. Почти беззвучно. — Я не хочу стать палачом.

Она разорвала фото пополам. Звук получился громким. Слишком громким для такой маленькой вещи. Бумага треснула. Лица разошлись. Отец остался на одной половине. Сергей — на другой.