Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 64)

«Ах, черт, — думал Карп, — пана побил, дурень старый. Молчать надо. До гроба молчать. А эти, видимо, не скажут».

«Ах, черт, — думал Алесь, — как им стыдно. Сгореть надо».

«Ах, черт, — думал отец, — так забыться! Ар-рис-токарт. Отстегать бы тебя, аристократа, дурака глупого, на голой земле, без коврика. Молчать надо».

Наконец первым бросил слово пан Юрий:

— Ты, брат, того... не очень.

— Да и я, барин... не того, — опустил голову Карп. — Не этого, значит.

Никто ничего так и не понял. Поняли только, что Карп чем-то провинился.

...И опять мягко ступали по жнивью кони. А вокруг лежала си­няя, оранжевая и блекло-желтая земля.

Часа в четыре пополудни заметили на пригорке двух всадни­ков, медленно ехавших навстречу.

— Кто такие? — спросил Кребс.

— Раубич, — ответил Карп. — Раубич и еще кто-то... Смотрите вы, отчего это тот, второй, медлит. Вот, назад скачет.

Второй всадник на вороном коне действительно исчез. А Рау­бич медленно ехал к ним.

— Его мне и надо, — обрадовался отец.

Всадник приблизился. И Алесь опять с любопытством и устра­шением увидел черные как смоль волосы, презрительный рот и темные, как провалы, глаза под густыми ресницами — весь этот желчный, будто неотвязной думой обессилевший, грозный лик.

Раубич поднял руку с железным браслетом. Плащ распахнулся, и все увидели за поясом пана два больших пистолета, отделанные тусклым серебром.

— Неудочнюй вам охоты, — поздоровался Раубич. — Волки́ — в лески́.

Спасибо, — ответил пан Юрий.

И снова Алесь встретил взгляд пана. Глаза без райка смотрели в глаза парню, будто испытывая. И снова Алесь не опустил глаз, хотя ему было почти физически тяжело

— Не испортился твой сынок, — отметил Раубич. — Что ж, ряди хорошей, ради свободной жизни живет... Спасибо тебе, мо­лодой князь, за Михалину. Только о тебе и разговор, как ты все хорошо сделал для гостей. А почему не приезжаешь?

Алесь почувствовал, что железный медальон на его груди стал горячим.

— Ярош, — обратился отец, — ну-ка отъедем на минутку.

— Давай, — согласился Раубич.

Они отъехали саженей на пятьдесят, к подножию высокого кургана

— Ну? — спросил Раубич.

Отец медлил

— Ты прости, не мое это дело, — начал он наконец. — Но окру­га распустила языки, как цыганские кнуты... Все о... чародействе Раубича.

— Ты ведь знаешь, я выписал аж из столицы человека, чтобы восстановить мозаики в моей церкви. — По глазам Раубича ничего нельзя было узнать. — Он варит смальту, испытывает составы, подгоняет их по цвету под те куски, которые не осыпались еще... Вот и все.

Отец рассматривал плетение корбача.

— Конечно, я ведь говорю, что тебе нечего пугаться... Но заин­тересовались голубые... Поручик... извини, какой там высший чин, не помню... Мусатов просил дворянского маршалка Загорского, чтобы тот не поднимал излишнего шума, если подземельями пана Раубича заинтересуется жандармерия.

— И что сделал маршалок Загорский? — с улыбкой спросил Раубич.

— Маршалок Загорский не обещал ему удовлетворить просьбу, так как это оскорбит чувства дворян.

— Разве чувства наших дворян еще может что-то оскорбить?

— Да... Псам нечего делать в наших домах. Их место на псарне, возле корыта с овсянкой. Но ты остерегайся, так как на маршалка тоже могут не обратить внимания и обойтись без него.

— Пускай обходятся, — более тепло заговорил Раубич. — Мне нечего бояться... Но за благородство, во всяком случае, спасибо маршалку Загорскому... Дворянину Загорскому.

— Не за что, — ответил Загорский. — Ведь сказал тебе об этом не маршалок, а гражданин.

Оба молчали. Курган над их головами золотился от низкого солнца.

— И тот же гражданин Загорский просит тебя, гражданин Раубич, чтобы ты был осторожен, чтобы ты еще раз подумал.

— Не понимаю, о чем это ты?

— Дворянский заговор — страшная штука, — прямо в черные зрачки Раубича глянули синие глаза пана Юрия. — Надо быть благородным и помнить, что имя нашему извергу — Николай, что одна гверилья закончилась гулом пушек, что фрондерство и распущенный язык закончатся только дрогонадами бешеных псов и новым горем для несчастного края.

Лицо Раубича задрожало всеми мускулами.

— Несчастного края... Я не понимаю, о чем ты говоришь... Но дышать, дышать тяжело от позора и стыда за людей.

— Именно стыда, — заметил пан Юрий. — Надеяться на лю­дей, за которых стыдно, которых ненавидят за порку и грабеж собственные мужики, собственный горемычный народ...

— Будь на губернском съезде дворянства, — неожиданно по­просил Раубич. — Обязательно будь.

Пан Юрий заинтересованно взглянул на него.

— Что-нибудь будет?

— Будет, — ответил Раубич.

— Вы?

— Нет, не мы, но нам на руку.

— Буду, — пообещал пан Юрий. — И только еще раз прошу: не занимайся своим... чародейством, не кричи. Не носи сердце на ладони — знай себе цену. Недавно из Петербурга выслали чело­века только за фразу, брошенную в театре.

— Какую?

— Была «Жизнь за царя». Хор пел: «После битвы молодецкой получили мы царя». И молодой человек бросил вслух: «Говорил же я вам, что драка до добра не доводит».

— Молодчина, — одобрил Раубич.

Величественный молчаливый курган возвышался над ними, сизый от полыни, лиловый от вереска, седой от паутины, спокойно-гордели­вый и высокий в сиянии свободного синего дня, такого же, как ты­сячу лет назад. Свободный насыпной холм над свободной смертью.

И мускулистая безволосая рука Раубича, украшенная желез­ным браслетом, медленно показала на него.

— Этому легче, — констатировал Раубич. — Счастливец!

Он молча двинул коня с места.

...Отец присоединился к кавалькаде.

— Вечереет, — сказал он. — Такие холодные тени! Поедем, видимо, к Витахмовичу на ночлег... С голоду, наверно, не уморит, младший род.

Всадники поскакали от кургана, оставив его синему небу, оран­жевому солнцу, холодным ночным звездам и утренним туманам.

XIX

Зал губернского дворянского собрания напоминал море в непо­году. Весь этот полукруглый зал, все места за колоннами, подиум и амфитеатр хоров — все это было заполнено людьми. И все эти люди разговаривали, спорили, убеждали. Там и сям споры пере­ходили в крик.

Председатель Басак-Яроцкии, в своем кавказском офицерском мундире и при всех регалиях, устал бить молоточком в гонг и толь­ко с укоризной покачивал головою.

— Черт знает что. Дворяне еще называются. Хуже маленьких детей.

— Дай им выкричаться, Петро, — спокойно предложил Юрий Загорский.

Он высился в первом ряду почетных кресел на подиуме. Рядом с ним пристроился старый граф Ходанский. На синем от бритвы лице, как всегда, блуждала снисходительная усмешечка. Пальцы левой руки трепетали возле ямочки амура на щеке.