Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 63)
Первым опомнился отец.
— Ладно, — бросил он и нескладно осмотрелся.
Никто этого не видел, кроме сына, и господин вдруг налился краской.
— Ко второму отрожку!.. Карп, вперед!.. Алесь, за мной!.. Не жалей головы.
Это уже было не к месту. Алесь пустил уже Ургу вскачь.
Ровно, корпус в корпус, глотали простор Дуб и Урга. Потом Алесь начал наддавать, обгоняя отца... Через вымоины, ямы, колоды...
«Нет, не тут... Нет, не тут... Все еще впереди...»
Над буераками Алесь только привставал еще выше на стременах, будто совсем отрываясь, когда конь пролетал над канавой.
Деревья закончились. Опять бесконечная бровка оврага, опять отрожки и седая молодая полынь между сухими стеблями старой.
...Волк выскочил из оврага далеко впереди, тот самый, сомнения быть не могло, и той же трусцой, казалось бы, неторопливой, начал пожирать расстояние до большого острова кустарников. Толстое полено, нескладная шея, редкие свалявшиеся куски на новой серо-буроватой шерсти. Это был мудрый старый волчище. Он даже один раз, на неуловимое мгновение, стал и повернулся всем туловищем к всадникам, чтобы посмотреть, стоит ли бежать.
Бежать стоило: они приближались, особенно тот, на белом. И зверь опять бросился в свой извечный горделивый бег, со звериным порывом спасая этот синий день, паутинки, которые рвал грудью, и последние куски свалявшейся шерсти, которые он сегодня намеревался отодрать в тихой чаще, на лежке.
Урга летел так, что ветром забивало рот. И зверь приближался — Алесь ощутил это с бешеной радостью. Ближе, ближе, вот, вот почти у самых копыт. И он откинул свое ставшее легким тело и со свистом опустил корбач.
Удар пришелся не по кожаному кончику носа, а по голове. Зверь капнул репицей, но, вскинувшись, прыгнул в сторону. И тут мимо Алеся на последних жилах Дуба вырвался отец. Он мелькнул наперерез медленному теперь волку.
Два тела, большое серое и длинное огненное, наискось приближались. Слились.
Человеческая фигура склонилась.
Волк упал.
Он лежал в каких-нибудь двух саженях от кустарников, и глаза его тускло и мудро отражали небо, жнивье и серебряную паутину, которая там-сям трепетала на нем.
И пан Юрий поднял рог и приложил его к губам, прикрыв веками глаза. Рог запел так неожиданно, так ликующе-грустно, что даже красные и желтые кустарники синей земли прекратили шелестеть листвой. И это было будто в песне о Волколаке, убившем белого волка вересковых пустошей.
Я не берег своей головы,
Не разбудил я, сон твой ценя.
Хватит неба и хватит травы.
Сегодня — тебя.
Завтра — меня.
А волк тоже лежал спокойно и словно слушал, длинный, неестественно вытянувшийся, с сединой, пробившейся в щетине холки, с рассеченными в боях молодости ушами и горделиво сжатой пастью.
Пан Юрий поднял зверя и с усилием перекинул его через высокую луку седла Алеся. Лоснящаяся шкура Урги задрожала. Пан погладил коня.
— Твой, — сказал отец. — Без твоего удара я бы не успел. Он бы спокойно ушел в кустарники.
— Я ведь не попал.
— Ничего. Следующий раз не будешь горячиться. Все равно без твоего удара он бы ушел в кустарники.
Ощущая странную пустоту в душе, Алесь произнес:
— Может, лучше и ушел бы.
— Может, и лучше, — ответил пан. — Взгляни, каков красавец! А что овец режет, то так им и надо. Не дрожите, не прячьтесь одна под другую. Баран под ярку, мать под детей.
И вскинулся в седло.
— Поехали.
На ходу говорил:
— А ездишь хорошо. Лучше, нежели я в твои годы. Стоишь в седло как влитой, не то что какой-нибудь пришелец бродячий, который трусится, сидя, да еще и подпрыгивает, лапы свесив, ни дать ни взять как воеводская корова на заборе.
Алесь покраснел, это была похвала за то, за что хотелось чтобы хвалили.
Отец снова приложил рог к губам, и звуки, серебряные и тонкие, как паутина под хрустально-синим сводом небес, полились холодном воздухе.
Я не берег своей головы,
Не разбудил я, сон твой ценя.
Хватит неба и хватит травы.
Сегодня — тебя.
Завтра — меня.
Рука мальчика, вся погрузившись в серый, еще теплый мех, придерживала на луке тяжелое тело. Урга летел прямо в синий день. А глаза волка тускло и мудро отражали жнивье, небо и серебряную пряжу Матери Божьей — все то, что он сегодня не уберег.
***
Перекусывали под стогом. Два волка лежали на пожелтевшей граве, и собаки сидели вокруг неподвижно, как статуи, и пристально смотрели на них.
Доставали из сакв и ели багровую от селитры домашнюю ветчину, серый ноздреватый хлеб и копченые колбаски. Устав охоты требовал, чтобы люди были сыты, а собаки голодны вплоть до самого позднего вечера, когда раскинут им полотняные кормушки.
А человеку следовало съесть за день из господских припасов три фунта ветчины, фунт колбасок и половину полотка, да еше выпить три кружки крепкого пива, а водки — как господин возжелает. Иначе засмеяли бы
Пан взял большую, на целую кварту, бутылку, налил из нее в серебряный дорожный стаканчик, на донце, и подал сыну.
— С полем, сынок, с первым твоим волком.
Алесь глотнул и так осел с открытым ртом. Все захохотали.
— Почерк, брат у тебя хороший, — отметил отец, oпрокидывая пустой стаканчик. — Ну вот, теперь до семнадцати — ни-ни.
И, прикидываясь старым Данилой Когутом, — просто не отличишь — рассудительно забормотал:
— Это ж мы, знаете ль вы, с дядькованным племянником уху варили, знаете ль вы уже.
Хлопнул ртом и по-старчески покачал головой.
— Уха розовая, добрая. Кобелю за хвост плесни — непременно он взбесится. А перца сослепа столько насыпал, что племянничек глотнул, и — до трех сосчитать не успели — а он от Турейки уж в Радькове был. И там уже... выл.
Все смеялись. А отец выпил чарку и пустил бутылку через Кребса дальше, по кругу.
Алесю стало совсем хорошо и радостно от водки. И он с улыбкой смотрел, как Кребс, выпив, тоже повеселел.
— Но тросточка, — говорил Кребс. — Но-но! Кор-бач! Кребс его — корбачом! И убил. Приднепровские лорды молодцы, они не изнежатся с этим спортом. Они совсем как англичане, и не по-азиатски это — но! Это надо завезти в Англию. В Англию надо завезти волков. Много. И кор-ба-чи. Да. И всех благородных англичан заставить охотиться как местные лорды. И шотландцев также... Всех. А учить будет он, Кребс.
Его длиннозубое приятное лицо прямо светилось.
— Но-но, мистер волк.
Все смеялись, выпив водки. Всем было весело. Только с Карпом отец так и не переглянулся. Оба не смотрели друг на друга.
...Отец выпил еще чарку и подал бутылку доезжачему. Сказал с достоинством, сквозь которое проглядывалась виноватость и стыд перед сыном за произошедшее.
— Пей.
— Благодарствуем, — сказал Карп и крякнул, тоже довольно виновато.
Обоим было — хоть сквозь землю провались.