Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 128)
Она смотрела в его глаза и ощущала, что у нее подгибаются колени от тепла и жалости. Сделала еще шаг, и...
Это был бы поцелуй. Простое «христосование» для других, в котором не отказывают и врагу. Но она знала, что это будет для нее.
«Плен. Остаться вечно. Навеки признать для себя (ведь он не будет знать) свою подлость. Знать, что за кожей счастливой пани сидит развратная (да, развратная, ведь такой отдать себя за такого — эхо разврат), рассудительная гадюка».
Она могла жестоко осуждать. Он поднимал руки... Она не могла... Она знала — не выдержит.
— Нет, — промолвила она. — Нет. — И закончила почти беззвучно: — Этого не будет.
И бросилась в толпу.
Он опустил руки и медленно пошел к выходу. Своего лица он не видел и удивился бы, что Мстислав, проходя мимо братьев, которые разговаривали с Галинкой Кохно, положил руку на плечо Кондрата.
— Кондрат... Ну-ка... Быстрее.
Они сверлили толпу за Алесем.
Загорский, выбравшись на более-менее свободное место, остановился и бросил последний взор на группу людей перед притвором.
Вон они стоят. Ярош со скобкой волос и железным браслетом, Юльян Раткевич смотрит на Майку и, кажется, догадывается: что-то случилось, Франс. И ее лицо, такое, что на миг становится жалко.
Ему пришла в голову глупая мысль.
Перед ними — между ними и Алесем — пылали факелы и бочки со смолой. У Раубича были плотно сжаты губы. Рука с железным браслетом сжимала свечу. И от зарева падало кровавое отражение на тяжелое, обессилевшее какой-то неотвязной мыслью, изнуренное лицо.
Все остальные стояли вокруг него тесно. Глупая мысль... Стоят... Скачет зарево... Как те паны, которые после заговора Глинского шли на плаху вместе с семьями, чтобы не осталось и рода.
...Франс оглянулся на сестру и испугался:
— Что с тобою?
Он обвел глазами толпу, и ему показалось, что где-то за факелами мелькнуло лицо Алеся Загорского. А может, показалось?
И вдруг он с удивлением подумал, что рядом с ненавистью в нем все время жило какое-то почти теплое чувство к Алесю. Откуда?
...Алесь, встретившись на мгновение с глазами Франса, вздохнул и опустил глаза. Следовало идти. В отличие от Франса он сейчас ощущал лишь презрение.
Он пошагал от света прямо во тьму аллеи.
Отказать в примирении. Пускай, если не верит. С этим можно примириться. Хоть и трудно, но можно. Не любит — пускай. Пускай даже то, что вся семья обидела и обижает дальше. Но отказать великой ночью в поцелуе?! Такое делали только, когда между людьми лежала кровь родственника, близкого родственника, либо самого лучшего друга. Такое делали только доносчику на своих либо отцеубийцу.
Отказать в поцелуе в великую ночь — такого не бывало. И он решил молчать. Она, конечно, была в безопасности. И именно поэтому платить пришлось бы двум: Раубичу и Франсу.
Конечно, им. Ведь Загорщина почти ничем не рискует. На все суходольные окрестности он, Алесь, наилучший стрелок среди молодых.
Даже если бы неудача. Докончил бы пан Юрий, тоже лучший.
Конечно, месть. Но зачем? Зачем, если все они — рабы кодекса чести. Глупость. И он тоже слишком умный, едва не сделал так, как какой-то там глупый предок.
...Его догнали суровые Мстислав и Кондрат. Пошли рядом
Кондрат радовался, что он один стоял лицом к Михалине и Алесю, что Галинка и Андрей не видели ничего. Мстислав радовался, что видел всю мерзкую и непонятную сцену один он. И каждый из них стремился держать себя естественно.
Алесь искоса взглянул на беззаботные лица друзей.
— Ну их, надоело, — бросил Кондрат.
— Поповская дикость, — отозвался Мстислав. — Только и хорошего, что пасхи. Давайте, хлопцы, попробуем напиться.
— Почему нет, — сказал Алесь.
Кажется, не видели. И это хорошо.
Он шел и видел людей. Мужика, стоявшего как перед плахой, девушку в синей с золотом шали, бабу в повойнике, по глупости и темноте подпевающую певчим вместо «И сущим во гробех живот даровал» — «и сухой воробей забор поломал», — все это море, которое называлось его народом.
Того знатока, и бабу-нищенку, и того парня, который побивался головой.
И он любил их просто потому, что они люди, смертные и слабые, как он.
И поэтому он не хотел пачкать руки местью.
...Друзья сели на коней. Мстислав бросил Кондрату поводья заводного коня.
Кондрат взвился в седло последним, и, когда посмотрел на слишком прямую фигуру дядькованого брата, руки его сами сжались на поводьях: «Л-ладно».
С места взяли галопом. Прямо в ночь, под звезды...
...Они не видели суеты, которая внезапно началась среди толпы, когда люди стали заходить в церковь.
Михалина Раубич потеряла сознание.
Пылала смола. И прямо под высокие звезды взлетали голоса. Пели канон Дамаскина «Воскресения день».
...Кони летели в ночь.
В эту ночь друзья очень изрядно выпили в самой захудалой, самой бедной придорожной корчме... А утром пан Ярош, приведши, наконец, дочь в сознание и расспросив ее, какова была причина обморока, похолодел от мысли, что на роду теперь можно ставить крест.
— Ты понимаешь, что ты наделала? Даже врагу... Это только обряд, девчонка ты!
Она не сказала больше ни единого слова.
Два дня Раубичи ждали. Посыльный из Загорщины так и не явился. Вызова на дуэль не было.
И тогда пан Ярош и Франс расценили это как «месть презрением» со стороны Загорских и то, что Алесь действительно был виноват. Проступок не напугал их. Месть презрением — очень. Им следовало молчать об этом. Лишь им двоим, которые знали.
Примирение было уже невозможно. На землях, которые лежали рядом, на водах, которые плыли рядом, сидели теперь смертные, непримиримые враги.
На Радуницу все в округе узнали, что Михалина Раубич помолвилась с графом Ильей Ходанским.
V
Никто не знал, что, решив окончательно унизить себя, Михалина умышленно позволяет себе не очень — а лучше сказать — совсем неблагородные выходки, находя даже в этом какое-то мстительное наслаждение. Потому почти что все удивлялись ее странным поступкам, которых нельзя было ни понять, ни объяснить.
Она, например, пригласила Мстислава на помолвку.
— Будете держать корд жениха, — ласково склоняла голову. — Либо мой шлейф. И в том и во втором случае — друг дома... Навсегда... И потом, я знаю, что лучшего свидетеля такого важного для меня события не будет. Он всюду будет рассказывать про нее правдиво... полно... интересно.
Мстислав смотрел на приподнятый уголок красивых губ, на невинные глаза, на весь облик этой девушки, и ему становилось страшно, что он мог быть влюблен в такую.
Он, однако, не дал понять своих чувств. Склонился золотистой головою и вежливо произнес:
— Я в таких делах вам не друг, Михалина Ярославна.
Назвал по отчеству, чего Приднепровье почти не знало. И в голосе было такое скрытое глубокое осуждение, что Майка опустила ресницы. А тоже был влюблен...
— Приятно хоть, что у вас остались кое-какие остатки стыда за сделанное, — отметил Мстислав. — Полагаю, они вам еще понадобятся. Как и остатки угрызений совести.
Она вскинула брови. Испуганно.
— Хотя от души надеюсь, что дело не зайдет так далеко. Нет из-за чего.
После этого разговора Михалина вдруг, впервые за все недели, подумала об Алесе. До этого она карала и мучила себя, не думая о других.
И только тут она впервые подумала, как жить ему.
Алесь жил. Другим казалось, даже спокойно. Во всяком случае, вместо предчувствия страшного пришло спокойствие.
Спокойно распоряжался в зерновых магазинах деда, готовил коней на бусловицкую «бессенную» ярмарку1. Приходилось много выбраковывать, так как управляющие силились спихнуть разную дохлятину.