Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 127)

— Вот и иди. Она там стоит, напротив притвора...

Братья стояли молча. Потом Андрей произнес тихо:

— Выходит, несчастье у нас, братец?

— Выходит, так. Ты ее очень?..

— А ты?..

— И я, — ответил Андрей. — Ты ее жалей, братец.

— Почему это я? Ты ее перевозил. Ты познакомился.

— Я чуть-чуть старше, — грустно улыбнулся Андрей. — Всегда уступал.

— Да она ведь тебе больше подходит, — почти в отчаянии объ­яснил Кондрат. — Тихая, как ты, певучая, трудолюбивая.

— А оно похожие редко друг к другу липнут. Надо, если она скромная, то он веселый, если он черный, то она рыжая. Чего уж там?

— Шуточки, — не соглашался Кондрат. — Брось, мне в ее глаза даже смотреть страшновато.

— Привыкнешь.

Кондрат вскипел:

— Ничем ты не лучше своего Алеся. Такой же осел — ремен­ные уши. Слушай ты... это я тебе последнее слово говорю: отсту­пишься — брошу и я. Пускай за Ципрука-дурня идет... Вот.

Андрей гладил веточку сирени.

— Ладно, — сказал он наконец. — Мы с тобой братья. Близнецы.

— Вот. Не хватало еще, чтобы мы с тобою за девку дрались, не хватало.

— Мы с тобой никогда не дрались.

— И не будем, — с внезапным горячим чувством подтвердил Кондрат. — У нас с тобою все было одно: на пастбище одна коп­тилка, на ночлеге один кожух.

— Тогда давай так, — предложил Андрей. — Вместе. Вместе бу­дем говорить. Плясать на вечерках по очереди... Кто ей придется по вкусу, то другой не обижается. Сразу, как увидит — отходит. А на свадьбе будет шафер.

— А на крестинах, — уже улыбался Кондрат, — кум. И отступ­ное на всю жизнь вот какое...

— Ну?

— Если несчастливый напьется, то счастливый его на собствен­ных руках на сено заносит.

— Это кто «счастливый»?

— Черт. Про это я и не подумал. Вправду, кто счастлив? Может женившийся такую цацу себе приобретет, что всю жизнь неже­натому завидовать будет.

— Вряд ли, — засомневался Андрей, — ресницы у нее какие: тень на всю щеку.

— И собою твердая.

Братья заулыбались.

— То вместе? — спросил Кондрат.

— Вместе.

— И идем к ней... Вместе.

...Шествие тем временем третий раз обходило церковь. Жел­тели бесконечные огоньки, лились парча и буркатель, звенели голоса.

Вот идет пан Ярош. Идут другие. Но зачем смотреть на них, если вот плывет за ними белый ангел... Белый ангел с такой неопределившейся, противоречивой душою... Часто ненавистной и все равно влюбленной. Немного отстала от всех. Идет. Пепельные, с неуловимым золотистым оттенком волосы. Под матовой кожей на щеках глубинный прозрачный румянец. Добрый рот и глаза, которые смотрят на березы, на шапки грачиных гнезд, на теплые льдинки звезд.

Мстислав заставил Алеся отступить с тропы, а сам сделал шаг вперед.

— Михалина, идите сюда.

Рука в руке, несколько недоуменных шагов по тропе... И вот она уже тут, а Мстислав исчез в толпе.

Они стояли и смотрели друг на друга. Вычурно изломанные брови Майки на миг виновато опустились. Рот некрасиво и жа­лобно растянулся. За одно это движение губ Алесь, все поняв, способен был отдать все.

И еще — он мог бы поклясться — в этих огромных глазах на мгновение промелькнула радость, та, какую не спрячешь, какой не подделаешь.

— Майка, — обратился он, — Майка. — И добавил, почти властно: — Если можешь, верь мне.

Она глядела на его оцепеневшее лицо и глубокие глаза... Эти глаза смотрели так, что в душе возникло подозрение, сразу пере­росшее в уверенность: не виноват. Неужто не виновен? Мстислав был прав. Как она могла даже подумать, что он мог быть вино­ватым?! Наилучший, чистый, настоящий, тот, которого хотелось вечно видеть, которому всегда хотелось положить на грудь свою голову, забыться, ощутить себя слабой.

В это время от притвора долетел возглас:

— Христос воскресе из мертвых!..

И еще. И еще.

Они не слышали. И только когда взлетели ввысь голоса пев­чих — под кроны голых берез, под звезды, — она сделала шаг к нему.

Звенели голоса.

Шаг. Шаг. Еще шаг.

И он тихо произнес:

— Христос воскрес, Майка!

И протянул к ней руки.

Шаг.

Их лица внезапно залились винно-красным. Это вокруг церкви и вокруг погоста одновременно зажгли факелы и бочки со смолой и где-то поодаль от церкви начали стрелять из ружей: старый, языческий еще обычай.

Зарево трепетало на их лицах.

Он стоял перед нею, словно юноша из огненной печи, и протягивал руки.

У нее упало сердце. Если бы сердился, если бы даже грубо, по-мужицки ударил ее — было бы легче.

Значит, виновата была она. Без оправдания.

Она была не из тех, которые прощают себе. Такого ударить. Что только совершила?!

И вдруг ее словно озарило страшным испугом.

«Ну ладно. Были первые слухи. Их следовало проверить. Но тот, последний... Что ж было в той сплетне? Почему я разгнева­лась на нее, если я сама все время, и днем и ночью, сама желала этого и мечтала только об этом.

Дрянь. И из-за этого едва не толкнула на дуэль, запретила встречи, предала его оскорблениям, сделала врагами ему брата и отца. Лгала сама себе и испугалась, когда... И потом еще смело требовать от него чего-то.

И обрадовалась, когда новая ложь словно оправдывала меня такую, какая я есть... «Сдал в аренду...», «Ездил с другой...». Но та уехала отсюда... Но я разве не разорвала его душу согласием на позорную помолвку?

Убить себя мало было за это. Но разве убьешь? Значит, на­казать так, чтобы потом мучиться и побиваться всю оставшуюся жизнь».

Она не думала, что это замучит и его. Жестокая, углубленная в себя молодость, которая только себе не прощает ничего, руко­водила ею».

«Убить. Казнить. Как? Отдать себя самому нелюбимому, ро­жать ему нелюбимых детей. Тому, кого презираешь. Тому, кто — а наверняка, наверняка он, она сейчас предчувствовала это, — из-за неприязни к пану Юрию, к нему, Алесю, и склеил эту пакость. Что ж это я наделала?!»

Все эти мысли пробежали в ее голове за какое-то мгновение. Он все еще поднимал руки, договаривая свое предложение:

— Майка.