Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 112)

— Не все предали, — встал Брониборский. — А Зеновичи, а Загорские? И сколько средних людей? Как себе хотите, а я и на площадях буду провозглашать царя Реки, Александра.

— Какого Александра? — невинно спросил Бискупович. — Александра Второго, Романова, или Александра Первого, званного Загорского? Одного вместо другого?

И тут Раубич резко протянул вперед, по карте, мускулистую руку с железным браслетом. На миг в его глазах появилось что-то ужасающе виноватое. А потом глаза опять словно потянули душу из чужих глаз, холодные карие глаза без райка, еще более темные и страшные от обветренной тени в глазницах. Длинные, вычурно изломанные и потому презрительные брови затрепетали. Краска бросилась в широковатое лицо, заставила окаменеть его мускулы. Сжатые губы дрожали. Короткая шея стала еще краснее лица, и жилы вздулись на ней.

Он был так страшен, что гнетущее молчание воцарилось в комнате.

Приднепровье лежало на столе, а над ним плыл и плыл дым. Над картой, как над землею.

— Что вы хотите сделать с добрым, светлым хлопцем, Бронибор­ский? — сиплым шепотом спросил Раубич. — Пихнуть в грязь, в отраву власти, в гнилое утверждение своего «я»? Я запрещаю вам это...

— Но...

— ...так как нет на свете чистой власти, так как слово «царь» воняет навозом, и подлостью, и смертью. И, может, это величай­шая честь для нас, белорусов, что их у нас почти не было. Мы на­чинаем не на смраде, не на лобных камнях, не на коронах... Мы видели их — сотню. И мы сто раз умирали под каждым царем.

— Чепуха! — взвился Брониборский. — Это будет наш царь! И не цари совершили с нами такое, а москали.

Измученный Мнишек хлопнул ладонью по столешнице. От не­ожиданности стало тихо.

— Я много видел нетерпеливости и шовинизма, — произнес Мнишек. — Только что пан Раубич сказал чудесные слова о спра­ведливости. И вот Брониборский уже сделал выводы. Я поляк, и меня много мучили. Я хочу равенства и справедливости для всех. Даже без добровольного подчинения, а не только без рабства. Если мы начнем так — наше дело станет ненужным и неправильным с самого начала... Я предлагаю с этой минуты считать врагом и сурово наказывать того, кто будет призывать к расправе с людьми только за их национальность, веру, племенное происхождение. Я предлагаю сурово наказывать тех, кто сеет разброд, резню и не­нависть. Потому что восстание пропало, революция пропала, если какой-то народ получит право первородства и начнет давить на другие, если он присвоит себе наименование «милостивого отца», «воспитателя культуры», кукиша, болезни. Согласных со мною па­нов прошу поднять руки.

Руки поднялись. Мнишек начал считать.

— Пятнадцать против одного, — огласил он.

Брониборский упрямо смотрел в сторону. И тогда Мнишек тихо предложил:

— Подними руку. Ну... Ты что ж, против Реки?

Брониборский медленно поднял руку.

— Так-то лучше, — отметил Мнишек. — Мы начинаем трудное, кровавое дело. Мы не можем больше терпеть угнетение. И мы бу­дем убивать, так как иначе ничего не сделаешь, так как век наш — подлый и страшный век. Но мы будем убивать для того, чтобы совсем сбросить ярмо, а не для того, чтобы переложить его на чужие плечи. Я предлагаю республику, свободу, справедливость, язык для нашего народа, счастье — под каждой крышей.

Раубич встал.

— Я согласен со всеми словами Мнишка. Я прошу друзей под­держать его. Кто за республику?

И тогда все пятнадцать встали за ним.

— Республика, — возгласил Раткевич.

— Жечь Посполита, — произнес Выбицкий.

— Республика Великой Реки, — поддержал Бискупович.

— Черт ее подери, пускай, — отозвался Волкович. — Лишь бы каждому по рублю и ни на копейку больше.

— Республика!

— Республика!

Лица людей горели. Горячие, словно стеклянные, глаза, такие, какими они бывают у артистов от грима, смотрели яростно.

— Республика!

— Va! Va! Va!

— Да здравствует!

— Да здравствует!

— Да здравствует!

***

...Алесь сам не понимал, как они могли заблудиться. Но ночь уже давно опустилась на пущу, а они все еще кружили тайными тропами среди больших, казалось, до самого неба, деревьев.

По звездам узнать дорогу было нельзя. Небо густо заволокло черными тучами. Так густо и так глухо, что в пуще стало тепло, как под одеялом.

Синяя молния полыхнула совсем низко над деревьями. Собира­лась гроза. Урга и Косюнька мягко ступали по хвое. Майка сидела на мышастой кобылке усталая, почти безучастная. Ей хотелось спать.

— Заблудились, — сообщил Алесь.

— Окончательно?

— До утра.

— Где пристроимся?

— Пустим коней на волю. В пущу они не пойдут. Будут выби­раться на какие-то прогалины.

Он попробовал, спешившись, щупать стволы деревьев, Северный бок находил, но что это могло дать, если нельзя было увидеть пальцев руки. Проедешь шагов десять и опять начнешь кружить. Да и коня в пуще «прямо на север» или «прямо на юг» не погонишь. Это тебе не поле. Чаща вокруг.

Поэтому, выбравшись на первую попавшуюся тропу, он дал Урге волю.

Молнии рвали небо все чаще, но в их свете глаза видели одно и то же: черно-синие стволы деревьев, голубую ленту тропы, тя­желые кроны над головой.

— Медведи тут могут быть? — неожиданно спросила Майка, и только теперь он понял что и ей может быть страшно.

— Лето, — ответил он. — Они не страшны.

И запел нарочно глупым, медвежьим голосом:

А в лесу темном медведь рыкает,

Медведь рыкает, девок пугает.

Рыкай не рыкай, а не боюсь я,

Только боюсь я осенней ночки.

Но голос звучал так кощунственно между колоннами этих дере­вьев, в угрожающей божественной тишине этого леса, под этими синими молниями, что Алесь умолк.

Издалека долетел глухой шум воды. Приближался дождь.

Следовало куда-то прятаться. Под какую-нибудь развесистую старую ель. Он так бы и сделал, но следующая сильная молния словно огнем высекла из тьмы маленькую прогалину, и на ней — низкое приземистое строение с грибом крыши, сдвинутой чуть не до земли, с широко разинутой пастью темной двери. По всему видно, лесной сеновал.

— Майка! Быстрее! Укрытие!

Он погнал коня к сеновалу. Спрыгнул с Урги, взял на руки ле­гонькое тело Майки.

— Беги туда.

Дождь надвинулся такой стеною, что, пока он заводил коней в помещение, плечи у него промокли насквозь.

Очередная молния раскрасила мир в синие и красные верти­кальные полосы: стены сеновала были из довольно редких жердей.

По небу стегнуло словно огромным огневым кнутом. Алесь увидел коней, ковер из березовых ветвей, которые кладут «под ноги сену», само сено, занимающее половину строения, и возле него — фигуру Майки.

— Полезай туда. Закутайся. Накройся сеном. Тут продувает.

Подсадил ее. Бросил коням по охапке сена и привязал, чтобы не испортили попусту много. Потом полез сам.

Действительно, немного продувало: сквозь щели веяло влаж­ное, дрожащее дуновение. Мир ежеминутно окрашивался в синее и черное, полосами. И фигура Майки тоже становилась полосатой.

— Холодно тебе?

— Немного.