Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 113)

Он выругал себя. Она ведь девушка. Могла застыть.

Алесь выкопал в теплом сене длинную ямку.

— Ложись.

— Колется.

— Тогда стань на ноги на минутку.

Когда она встала, он всю ее обвил плащом с ног до головы и, подняв на руки, осторожно положил в ямку. Потом начал забрасы­вать ее сеном. Сначала на ноги. Теплой шелестящей горою. Потом на грудь, на плечи.

Наконец осталась на поверхности только голова. Волосы, и уз­кое, голубое в свете молний лицо, и блестящие глаза, внимательно и таинственно смотревшие на него.

— Тебе холодно, — промолвила она. — Ложись тоже сюда.

Он лег и почувствовал ее рядом. Дыхание из ее губ порой слов­но гладило его щеку, а рядом, совсем близко, блестели во мраке ее глаза. Это было приятно. И одновременно страшно.

— Ты набросай на себя сена. А то давай я раскручусь и дам тебе часть плаща.

— Нет, — бросил он.

Она ничего не понимала. Она просто забыла обо всем в минуту совместной неприятности. Другу было плохо, и она предложила. Но ее шепот казался ему иным, не таким, как при солнце, а пред­ложение испугало так, что еще несколько минут ледяные волны страха поднимались откуда-то от ног, заливая сердце.

Это было невозможно: лечь с нею рядом, под одним плащом. Это было как черта. И неизвестно было, что тогда делать, как раз­говаривать, как завтра посмотреть в глаза?!

Да и будет ли оно еще, то завтра, после такого величайшего в мире кощунства.

Конечно, не будет.

Удивительно, она все еще дрожала. И ему было так жалко ее, что он собственную шкуру отдал бы, чтобы она согрелась... Только бы не греть собственным теплом.

Ветер веял и веял в щели. Свежий и холодный, он пробирал насквозь.

— Совсем ты нехороший, — произнесла она. — И самому хо­лодно, и мне. Злишься на меня?

— Нет.

— То почему?

Алесь лег в ямочку рядом с нею.

— Видишь, так теплее.

Ничего не понимала. Хоть ты лопни. Он прижался к ней боком, ощущая запах ее кожи и запах пижмы, клевера и будто бы меду­ницы. Он ощущал ее теплоту и теплоту сена, а ветер сейчас лишь изредка гладил его лицо.

Но ужас нарастал и нарастал, сердце колотилось сильнее и сильнее. Дыхание на виске, теплота плеча, страшное, как предна­чертание, прикосновение груди. Он ощущал, что теряет сознание. Пересохло во рту, стучало в виски.

Это было как предначертание, за которым шла темень и все самое ужасное, что могло быть на земле.

Ему было очень жалко ее. Он бы охотно ее согрел, утешил Но как-то просто так, чтобы она, тонехонькая и слабая, была с ним рядом. Если бы не было между ними ее юной твердой груди. Она мешала, она не была нужна, ему было мучительно страшно и стыдно, что она рядом с ним.

И внезапно как наваждение овладело им. Именно в ту секунду, когда она полусонно вздохнула:

— Ну вот, сейчас хорошо. Я усну сейчас.

Промурлыкала и утихла. Оставила его одного.

Наваждение возрастало, возрастало. Оно затопило, наконец весь мир. Он ощущал, что не может без нее. Он не знал, как быть, он ощущал: надвигается что-то угрожающее, страшное, последнее. Он смотрел на нее, видел сомкнутые глаза, длинные pecницы, слышал тихое дыхание. И что-то колотило его, и он ощущал, что умирает.

Когда он придвинулся ближе, она что-то мурлыкнула во сне и доверчиво прижалась к нему.

И тут он понял, что не может, не должен предаться во влияние этому неизвестному, за которым конец всему, он не может пре­дать, обмануть, выдать ему ее, беспомощную, и самого себя. Он ощущал, что навсегда перестал бы уважать себя, что обманул и растоптал бы самое лучшее, что было дано кем-то ему и ей.

Но от этого горе его не было меньше.

— Боже, освободи меня... Освободи меня... Освободи...

Наваждение угасало и не угасало в мучительной боли. И он изнывал за ней, но что, что было делать...

За щелистыми стенками опять возник непонятный шум, а вме­сте с ним — голоса.

«Откуда?»

Он осторожно подполз к стенке.

Следующая синяя молния вырвала из тьмы то, чего они не ви­дели из-за сеновала, когда подъезжали к нему. Так как сеновал стоял в самом узком месте прогалины, закрывая все остальное.

Алесь увидел маленький прудик, плотину и аксамитную крышу мельнички. Совсем недалеко. Саженях в пятидесяти. Значит, шум мельничного колеса заглушила стена дождя.

Тропа, по которой они выехали к сеновалу, имела продолжение на другую сторону. Тут одно ответвление ее шло к мельнице, а второе исчезало в лесу. И на перекрестке... он заметил это при другом сполохе молнии... стояли два человека. Высокая женщина в черной шали и старик в белом, по всему видно — нищий.

Вода заливала все между стволами, и когда следующая молния секанула темень, все между деревьев и на лужке вспыхнуло. Слов­но землю залили расплавленным серебром.

Старик стоял, прикрыв полой свитки лиру. Длинные усы пада­ли ниже бороды.

«Где это мы? — подумал Алесь. — Не иначе это мельница Покивача».

— Пойдешь этой тропой, — говорила женщина властно. — Бе­регом Папороти сейчас нельзя. Там две кладки низкие. Их залило. Да тут даже ближе. Через час выйдешь к Днепру.

И показала рукою в чащу.

— Прощай и извини. Нужда настоятельная. Лопаты тебя и согреют, и накормят, и отплатят за все. Да и я не забуду. Не первый раз, слава богу, помогаем.

— Да уж.

— Барколабовским, когда будешь там, передай: ходить пока не надо. Скажи: волчьи кра́сы в августе... А Лопатам скажи: на опре­деленной хоромине скоро красный Будимир заскачет, серенького Варгана к кудрявым божьим овцам пустит.

— Хорошо.

— Потому что, передай, тот, кто надо, сбежал. С того места сбежал, где люди шишки едят, а в бочке плавают... Ну, ступай.

Женщина трижды поцеловалась с нищим. Следующий всплеск озарил белую фигуру, входившую в лес, и черную большую фигу­ру женщины, которая прямиком шагала к мельнице...

Алесь возвратился на свое место и, прильнув к Майке, начал думать. Куда-то исчезли и ужас, и наваждение. Он просто ощу­щал ее рядом с собою, слушал ее тихие вздохи и боялся за нее, так как чувствовал, что вокруг царит опасность, что в этом лесу и этой мельнице властвует, живет и крадется к сеновалу что-то неладное и угрожающее. И он боялся за нее, так как чувствовал: она по-новому безмерно дорога ему. Стала такой после этой ночи ужаса и наваждения. Но ехать сразу тоже было нельзя. Они наго­нят нищего на лесной тропе, испугают его и этих людей, которые готовили какое-то свое темное дело. А за стенами дождь. Хочешь не хочешь, а следовало лежать.

И он лежал, не ощущая ничего, кроме безграничной нежности и доброты, которые даже не помещались в сердце.

А снаружи раскалывался, трепетал во вспышках, возникал и опять умирал в темени, рушился мир.

...Дождь, кажется, унялся. Алесь разбудил Майку и, закутан­ную, подсадил ее на Косюньку.

Направил коней на тропу, на которой исчез барколабовский старец.

Они ехали долго, так как Алесь все время сдерживал коней. Но каждой дороге бывает конец, и лес остался позади. Налево жур­чала Папоротъ, а перед ними, далеко, трепетали молнии в черных глубинах Днепра.

И тут, когда они считали, что спаслись, неимоверной силы удар разверз небо над их головой. Оглушенные, залитые слепящим све­том, они не понимали, где они и что с ними. А когда раскрыли глаза — увидели, что Перун сбросил свой раскаленный молот пря­мо в большой сухой дуб, стоявший у дороги, в каких-то двадцати шагах от них.

Сухостойное дерево раскололось от верхушки и почти до кор­ня, расщепилось немного и осталось стоять. А пламя залило де­рево, словно лавою, и по расщелине полился вверх поток огня. Красный, плоский, спрятанный в черной расщелине, он походил на водопад, который бежит с подножья на вершину скалы...

Ревело и тянуло к тучам. Плыла в небо раскаленная огненная река.

Книга вторая

СЕКИРА ПРИ ДРЕВЕ

Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь.

Евангелие от Луки 3:9