Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 102)

— Вставай... Вставай, ласочка... Уснула, не помолившись... Нельзя спать без молитвы...

Наталя бормотала что-то и отпихивала руки старухи. Боже мой, ну зачем это. Вот глупая нянька. Ради молитвы будит ребенка. Ни­чего не скажешь, резон.

— Надо спасибо Боженьке сказать... Иначе волчонок за бочок ухватит.

А пропади ты... Настоятельная нужда взяла.

— Да я не хоч-чу, — хныкала Наталя. — Я... спать.

— Читай-читай.

Майка прислушалась. Сонный голосок читал в соседней комнате:

Среди ужасного тумана

Скиталась дева по скалам.

Кляня жестокого тирана,

Хотела жизнь предать волнам.

— Да-да, — одобряла ее Тэкля.

И вновь шелестел голосок:

Теперь, куда я покажуся,

Родные прочь меня бегут.

Нет, лучше в море погружуся,

Пускай оно меня пожрет.

Майка прыснула.

— Все, — со вздохом промолвила Наталя.

И внезапно доброе сострадание охватило сердце Майки. Она быстро прошла в комнату сестры. Наталя, заспанная и розовая ото сна, тыкала чернявой головкой в подушку.

Примирилась с участью.

Девушка, ощущая какую-то очень близкую, совсем не сестрин­скую жалость к Натале, подошла к ней и взяла на руки, совсем не боясь, что сомнет платье. Наталка раскрыла черные глаза, обхва­тила Майкину шею горячими тонехонькими руками. И тут до нее вновь дошло ее горе. Непоправимое. Неутешное. Малышка сопела носом, и глаза вновь были на мокром месте.

— Майка, — обратилась из-за спины пани Эвелина, — сейчас же положи. Сомнешь платье.

Наталя прильнула сильнее, как спасения искала. У Майки сжа­лось сердце.

— Маменька, возьмем Наталю, возьмем Стася... Загорские оби­жаются, если не берем...

Темно-голубые глаза пани Эвелины смотрели на сестер. Потом улыбка тронула ее губы.

— Н-ну...

— Едем, едем... Наталенька, едем... — И Майка запрыгала во­круг матери.

...Выехали все вместе, в дедовской карете-прорве, которую дер­жали специально на такие случаи.

Пан Ярош сидел с безукоризненным Франсом и синеоким мяг­ким Стасем (мальчику было уже семь лет) напротив жены и доче­рей. Мужчинам было роскошно, женщинам тесно: из-за платьев.

Стась таращил глаза на все за окном и оттопыривал нижнюю губу, если попадалось что-то особенно стоящее внимания и удив­ления: вся белехонькая во тьме, как призрак, дичка либо раски­дистый межевой дуб на прогалине.

Майка чувствовала себя странно. Сердце захлебывалось от ожидания. Чего она ждала — она не знала и сама. Скорее все­го — беспричинного, молодого, такого большого, что даже сердце останавливается, счастья.

С Алесем они мало виделись все эти годы. Раза два. Так как она была в институте. Он — в гимназии. А летом, когда он жил в Загорщине, отец возил ее то на воды, то в гости к тетям. За годы невольно выросла какая-то странная отчужденность. Чужим и отчего-то моложе ее казался ей соседский парень, которому она когда-то подарила свой железный медальон.

И все-таки она ждала.

У нее был такой счастливый вид, что Ярош Раубич склонился к ней. Глаза без райка виновато улыбнулись.

— Что с тобою, доня?

— Ничего, — нескладно ответила она. — Мне кажется, должно что-то случиться.

— У тебя всегда должно что-то случиться, — заметил степен­ный Франс.

Наталка кинулась защищать свою покровительницу, хотя и бо­ялась, что могут раздумать и отвезут назад.

— И непременно случится... Непременно... Ты не трогай ее, Франс.

— А что тут делает черна галка? — спросил Франс. — Неужели тоже на бал?

Наталя утихла. Но тут отец неодобрительно взглянул на Франса.

— Нельзя так, — произнес он, и пани Эвелина поддержала его.

Тогда сунул свои три гроша синеглазый акварельный Стась:

— Франс думает, такой уж он взрослый пан, чтобы на Майку сипеть. Сам бы никогда не попросил матушку, чтобы нас на бал забрали. Сам бы за всех отпел, отплясал... И съел бы тоже... один...

Франс засмеялся. Поднял Стася на руки и прижал свеженькое лицо брата к своему матово-бледному лицу.

— Ну извини... Извини меня, желанный Стах. Ей-богу, не буду.

А пан Раубич смотрел на детей и думал, что Франс взрослый парень. Да и Майка уже почти взрослая паненка... Он думал и с мучительной улыбкой, словно каторжник свою цепь, вертел же­лезный браслет с трилистником, всадником и шиповником на хол­мике. Вертел вокруг запястья руки.

...Итальянские аркады белого дворца, перечеркнутые черными факелами тополей, открылись в конце аллеи. Пылали сплошные окна. По кругу медленно подъезжали к лестнице кареты и брички. Плыла по ступенькам вверх пестрая толпа.

Майка сошла на землю и, рядом с Франсом, двинулась навстре­чу музыке, свету, душистой теплоте. Музыка пела что-то весеннее, такое мягкое и страстное, что слезы просились на глаза.

Ей казалось, что это не ступеньки ведут ее вверх, а что это она сама вырастает выше и выше, вплоть до добрых певучих звезд. Словно скрипки пели в душе, и от той высоты, на которой она находилась, счастливо и испуганно падало сердце. Вот-вот обо­рвешься и полетишь вниз. И будешь падать вечно. И не будет этому конца.

На верхней ступеньке стоял Вежа с паном Юрием и пани Антонидой.

— Раубич, — тихо произнес старик. — Радость, радость мне... А ты слышал, что царек сказал на приеме московских предводи­телей дворянства?

Поднял палец.

«Существующий порядок владения душами не может оставаться неизменным...» O! Как думаешь, радость?

Широковатое в челюстях лицо Раубича заиграло жесткими мускулами. Тень легла в глазницах.

— Если бы это от чистого сердца — радость была бы. А так, по-моему, что-то вроде предложения Брониборского. Говорит о радости, а у самого челюсти, как у голавля, хищные.

— И я думаю, — иронически улыбнулся дед. — В либерализм играет. Как его дядя. Ну и закончит тоже... соответственно... Гули все... Les merveilles gymnastiques.

Узкая, до смешного маленькая ручка пани Антониды тронула деда за локоть.

— Отец, тут дети.

Дед замолчал. Потом взглянул на невестку и довольно добродушно улыбнулся. Он очень смягчился к невестке за эти году: был благодарен за внука.

— Пани Эвелина, — улыбнулся пан Юрий, — радость райская, что приехали... Франс, вы важны, как магистр масонов... А Стах... Нет, смотрите вы, какой наш Стах... А ты, Наталенька, все моло­деешь. Что с тобой дальше будет, олененок?

Смеялись снежные зубы.

— И Майка, — неожиданно серьезно заговорил он, — Вы се­годня изумительны, Майка... Алесь сейчас придет. Он пошел раз­местить хлопцев.

Вежа смотрел на Майку.