Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 104)

— Разве?

В ответ он распустил галстук и потянул с мускулистой и строй­ной шеи цепочку.

— Вот твой медальон.

Вместе с железной цепочкой потянулась и золотая. Она была привязана к железной цепочке. Когда Загорский взял Майкин ме­дальон на ладонь, золотой соскользнул с нее и закачался в воздухе, свисая между большим и указательным пальцами.

Амулет старого дутого золота, тусклый и сверкающий. А на нем Всадник с детским, словно опухшим, лицом защищает Овцу ото Льва, Змия и Орла.

— Все как прежде, — подтвердил он. — Благородное железо, а в нем прядь твоих волос и записка по-белорусски... Твоя... Пер­вая... Ты помнишь вербу?

— Нет, — ответила она внезапно каким-то жестоким, словно не своим, голосом. — Не все как прежде.

В первое мгновение она почти что обрадовалась, а потом в ра­дость прокралась боль, и они как-то уживались вместе. Она сама не знала, что с нею.

— У тебя еще один, — показала она. — Чистое наше железо поменял на золото.

Ей почему-то хотелось еще больше задеть его. Она не могла иначе, так с ним было теперь непросто.

— Конечно, — заявила она, — кто ж будет придерживаться обычного железа? Кто в нем теперь нуждается?

— Я...

— Не надо мне твоего «я». Защищай свою Овцу, которая пер­вому встречному дарит трехсотлетние фамильные медальоны.

— Михалина, — бросил он, — если ты будешь так...

Она не ответила. Крутнулась. Пошла по террасе. Все быстрее и быстрее. Ночь и свет из окон, чередуясь, бежали по тонехонькой фигуре.

И началось издевательство.

Равного ему не видела Загорщина. Ярош, пан Юрий и обе женщины сначала только удивлялись, глядя на это. Потом Раубич налился бурым румянцем.

— Ч-черт знает что... Ну, маршалок, черт знает что происходит... Ей-богу, сейчас домой ее стрекну, чтобы имела на совершеннолетие радость... О-о, вон... Ну, выдам же я ей. Бесится, как очертя голову.

И только Вежа смотрел на позор внука миндалевидными, нездешними глазами, на дне которых солидно держались понимание, ирония и смех. Он понимал все даже глубже, нежели Майка. Он знал людей лучше, нежели они сами себя знали. И он понимал их, не потеряв памяти ни об одном из чувств.

...Играли в загадки. Вела Майка. Отгадавший имел право поцеловать ту паненку, которая загадывала. Франс Раубич и неестественно оживленный Мстислав так и следили за губами Яденьки, когда наступал ее черед.

— Ядвинька спрашивает, что растет без корня, а люди не видят.

Молчание.

— А главные враги — слизень и порох, — добавила Михалина.

Франс и Мстислав даже ногами топали. Алесь давно догадался, но не хотел мешать им.

Майка залилась смехом. Он звучал весело и немного издевательски, особенно после того, как она взглянула на Алеся.

— Господа, — гнула свое Майка, — что ж вы, господа? Неко­торые почти окончили гимназию.

Глядя ей в глаза, Алесь небрежно бросил:

— Камень. Камень растет без корня. Порох разбивает его сверху, слизень точит камень изнутри.

Яденька протянула ему губы. Молодым людям накрыли головы вуалью. Заиграла на хорах скрипка. И в снежном полумраке Алесь увидел, как опустились ресницы прежней куклы, и понял, что он не безразличен для нее.

Когда вуаль с шелестом сползла с их голов, Алесь заметил на­стороженные глаза Франса, грустно-улыбчивый взгляд Мстисла­ва и еще губы Михалины. Краешек Майкиного рта приподнялся выше, чем обычно.

Алесь взглянул в глаза Мстиславу и медленно опустил веки в знак того, что он все понял.

— Загадка о человеке, — продолжала Майка. — Задаю я.

Загорский видел суженные, чем-то недобрые глаза.

— Боженькин ленок, — говорила Майка, как бы с ходу вязала словесную вязь, — свил с цепочкой цепочку. Поменял железо на золото. Золотой саблей хочет неизвестную овцу защищать. Ото Льва, от Змия, от Орла. А пускай бы от самого себя.

Это было глупостью. Нескладной, нехорошей. Никто, конечно, ничего не понял и не мог отгадать.

— Гм, — отметил Мишка Якубович, смеясь черными глаза­ми. — Боженькин ленок — это, конечно же, я.

Захохотал:

— И железо на золото я поменял, взяв на год отпуск. И овец от меня защищать надо.

Алесь смотрел прямо в глаза Майки.

— Я, — сказал он. — Объяснять не буду, но я. Надеюсь, панна Раубич не откажется, если в сердцах земных девушек осталась искра откровенности.

...На их головы накинули вуаль. Вежа издалека смотрел на всю эту историю даже весьма непохвально.

Глаза Алеся смотрели в Майкины глаза. Между ними легко мог бы стать третий, так далеко находился Алесь

— Спасибо вам, Михалина Ярославна, — тихо произнес Алесь. — Не бойтесь. Я просто воспользовался последней возмож­ностью остаться вдвоем. И потом, я ведь должен был угадать. Про­сто чтобы вы знали, что я ничего не боюсь и ни о чем не жалею.

— За что спасибо? — тихо спросила она.

— За честность. За то, что никого не пустили в нашу детскую тайну.

Увидел растерянные глаза и сбросил с головы вуаль. Все, на­верно, смотрели с недоумением на две фигуры, которые так и не шевельнулись под флером. Ну и пусть.

Вуаль сползла на пол. Алесь подошел к Анеле Мнишек и скло­нил голову. И, словно в ответ, с достоинством и уважением скло­нил возле стенки голову старый Вежа.

...Весь остаток вечера они танцевали отдельно.

Сначала Майку душил гнев и глубокая обида.

Но потом она вспомнила, что сама добилась этого, вспомнила тот страх, который ощущала, когда Загорский был рядом, вспом­нила, с какой радостью, как избавление от смерти, ощутила она приглашение Якубовича. И тогда она повеселела.

Вечер был коротким. Она сто раз до этого видела его во сне. Снились этот бал, и музыка, и зарницы за окнами, и нестерпимое счастье от танцев и собственной молодости.

Всему этому невозможно было ставить черту. А Загорский был такой чертой. Пусть привлекательной, но и страшной в своей безо­говорочности.

Она танцевала, и ей хотелось танцевать, как порой хочется спать во сне. И потому, когда танцы закончились, когда пригла­сили на ужин, слезы появились на глазах Майки. Так не хотелось этого ненужного ужина, так не хотелось терять времени.

За ужином опьянение прошло. Она заметила, что Алесь так и не пришел, не сел за столы.

К концу ужина исчезла из-за стола Яденька. А потом незаметно, словно их и совсем не было, сумели сбежать Мстислав и Франс.

Мишка Якубович сидел напротив, шутил, скалил белые зубы. Черные глаза нагло и дерзко смеялись. И вдруг Майка ощутила, как рождается где-то в душе тревога. Она не знала, откуда она, тревога. Казалось только, что теряешь что-то важное. Наконец она не выдержала и, под умоляющим взглядом глаз молодого Ильи Ходанского, встала с места и оставила застолье.

Вышла на террасу — никого. Заволоченный тучами, словно в мешке, глухо стоял загорщинский парк. Зарницы стали ярче. Они полыхали и полыхали. Это, наверно, от них становилась нестер­пимой тревога.

Майка обходила дворец. Издалека хрустел под ногами гравий.

От площадки с качелями долетел голос Яденьки:

— Алеська! Где это ты исчез? Иди к нам. Мы качаемся.

— Ну и хорошо, — отозвался Алесь. — Чего это вы, как ма­ленькие, с бала да на качели? Платье помнешь.

— Алесик, миленький, смотри, какая ночь! Какие зарницы! Только и качаться.

Заскрипели в тишине канаты: видимо, Алесь сильно налег но­гами на доску качелей.

Майка подошла совсем близко. В этот момент вспыхнула зар­ница, и девушка увидела Алеся, возносившегося головою прямо во вспышку.

Он, казалось, был выше деревьев, выше столбов качелей, выше всего на земле.