Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 100)

И он знал теперь, что он, Алесь Загорский, уже не тот прирож­денно добрый и нежный парень, которым он был до этого утра. Произошедшее, попытка этой тупой и зверской расправы, много выжгло в нем, насторожило, запретило подходить к каждому как к другу.

Дорваться. Дорваться. Дорваться!

— Сашка! — крикнул он. — Мстислав, Рафал, хлопцы!.. От­режем!

Они двигались вниз клином. Выпихнули часть беглецов на 6oлее широкий марш, заступили путь и прижали тех, за кем гнались, в угол площадки.

Мимо них, оттирая собственным устремлением и тяжестью oт загнанных в угол, катилась, ревела, рассыпала удары переплетенная юношеская цепь.

Гимназия дралась.

Дралась так, как каждый год случалось не раз и не два. Так — и не так.

Семерка прижатых яростно пробивалась к остальной толпе. Понимала: добром не окончится. Но члены братства держались, не давали убежать.

И наконец последние гимназисты схлынули мимо них в ве­стибюль, а оттуда на двор. Гурьба рассыпалась на группки, одни из которых победоносно гнали другие через двор Скарги, мимо фонтана, по аркадам, выходам на Великую, по дворам, коридорам, подъездам. На двор Сорбевиуса, на Университетскую.

Спаслись только лежачие, да еще те, которые успели вскочить в костел. А на площадке стояли — лицо к лицу — те, с кого на­чался день битвы.

Семь на семь.

— То что? — бросил Волгин. — Так, кажется, честнее?

— Начнем, что ли? — спросил Грима.

...Драка была короткой, так как кровь ударила в нос. Минут че­рез пять шестеро из прижатых уже лежали «на земле». Над ними стояли Грима и Бискупович и наводили окончательный глянец на лица тех, кто постарается встать.

Остальные полукругом обступили Алеся, стоявшего напротив Игнатия Лизогуба.

— Ты их видишь? — спросил Алесь.

Лизогуб смотрел на остальных друзей почти с ужасом. Разри­сованные, избитые до полусмерти, с рассеченными губами, с гла­зами, которые почти не смотрели вследствие синяков.

— Ты не лучший, — отметил Алесь.

И сбросил гимназическую куртку.

— Защищайся.

— Не буду, — бросил Лизогуб.

— Не пугайся. Один на один.

— Отпустите этих.

— Что, опять семеро на одного? Н-нет. Ты не ложись, Лизогуб. Тебе не поможет. Ляжешь — убью. Ты не из тех, для которых существуют правила.

Царило молчание. Даже те, с земли, даже друзья с некоторым ужасом смотрели на Загорского.

— Ты предложил мне запомнить, Лизогуб, — подсказал Алесь. — Я — запомню.

И ударил. Кулак словно приклеился к груди Игнатия, но только на миг. В следующий момент Лизогуб, словно сам собою, отлетел от него и бахнулся о стенку.

— Классически, — тихо произнес Рафал.

Лизогуб оторвался от стенки и, зеленый, ударил Алеся ногой. Тот успел уклониться.

— Так вот. Перед тем как я один на один — поколочу тебя до полусмерти, запомни и ты мои слова, как я запомню твои... Мы не хотим лизать рук никакому пану. Не тебе, и не Гальяшу, и не Флиту сидеть на нас.

Опять словно приклеился кулак.

— Мы никого не будем топтать ногами. Но и бич нам не нужен. Это мы, пока что, терпим вас... Так получи... Авансом... Другим расскажешь.

Удар. Лизогуб упал на колени. Алесь поднял его за грудь и уда­ром в челюсть опять припечатал к стене.

— Сегодня ты запомнишь, как мы благодарны вам за одолже­ние, которое вы нам оказываете.

Лизогуб качнулся. Его повело от стенки. Казалось, он падает. Но тут на его пути попался Петрочок Ясюкевич. И внезапно нога Игнатия поднялась в воздух, и Ясюкевич согнулся от удара в пах. Лизогуб бросился было к лестнице. Рафал подставил ему ножку.

И тогда Алесь, уже ничего не соображая, сверху насел на него.

— Вот тебе... За одолжение... За Петрочка... За то, что «корми­те»... За три мешка картошки...

— Убьешь, — схватил его за руку Волгин.

Вместе с Мстиславом они еле оттащили Загорского от непод­вижного Лизогуба.

Загорский тяжело вздохнул и, словно сквозь туман, увидел, что с лестницы спускаются директор, Гедимин и Крест.

— Что это? — спросил директор.

Худой перст указал на неподвижного Лизогуба.

— Дикари, — бросил директор. — Папуасы... Пьяные нигилисты.

И обратился к Алесю:

— Это, кажется, с вас началось?

Начальнический гнев вот-вот должен был прорваться в его голосе.

— Да, — просто ответил Алесь. — Учитель Крест был этому свидетелем.

Директор сообщил:

— Я знаю.

— Так вы, наверно, знаете тоже, что драки не было бы, если бы пан Крест остановил ее еще тогда?

— Не ваше дело заниматься критиканством, молодой чело­век, — заметил Гедимин.

— Я знаю это. Но, наверно, учитель Крест не откажется под­твердить, что напал не я. Что они напали на меня. Семеро на од­ного. Я вынужден был защищаться.

Крест слегка неловко развел руками.

— Это так, — подтвердил он.

— Вы знаете, что это пахнет исключением, мой юный друг? — предупредил Гедимин.

— Знаю. Для всей гимназии. И, во всяком случае, я попрошу родителей, чтобы они проследили за тем, чтобы меня исключили восьмым. Сразу за этими вот, которые лежат здесь.

Директор с досадой взглянул на Креста. Действительно, восьмым. Действительно, родители с их связями проследят за этим Драка! Какой год обходится без драки, общей драки в гимназии! Ох, это надо замять! Самих погонят, если узнают!

— Вы слышали, за что они хотели его избить? — спросил директор у Креста.

— К сожалению, нет, — ответил Крест.

— За что вы его? И за что они?

Алесь поднял на директора твердые глубокие глаза.

— Я не могу сказать вам этого.

Он вспомнил, что если за «крепостничество» не похвалят его, то за ругательство Лизогуба на правительство и другие милые штучки не похвалят не только Лизогуба. Попечитель, а за ним и все другие определенно прицепятся к словам дурака, чтобы еще сильнее прищемить хвост полякам.

— Я не могу сказать вам этого, — повторил Алесь. — Но по­верьте слову дворянина: стоило.

Директор пожал плечами. Кто, действительно, разберется в счетах этих юных вандалов? Он покосился на Креста.