Владимир Короткевич – Христос приземлился в Городне (Евангелие от Иуды) (страница 33)

— Нет, — произнёс он. — Я просто усмерчиваю плоть... И заодно — веру.

Всё было на месте. Это была правда. И волосом не стоило жертвовать ради всего этого быдла, на всей этой паршивой земле. Пускай бы себе подохли.

— Э... это зачем? — спросил в тоске Автух Конавка.

— Нельзя ведь убить подобие Божье, — рассудительно объяснял палач. — Надобно, чтобы оно раньше перестало быть Божьим.

«Подобие Божье, — думал Братчик. — Подобие самого сатаны, вот что... Грязное быдло... Не Содом и Гоморру — все города, всех вас, всю землю надо было выжечь огнём и пересеять новыми семенами».

Он поднял голову и осмотрел всех. Два-три достойных лица, да и на тех ужас.

— Горело бы оно... эно... Не хочу, — вымолвил Акила.

— Начинай, палач, — скомандовал Лотр. — Ну! Или на дыбу, или в апостолы.

В кровавом свете лица их были, как пасти самих дьяволов. И внезапно из зарева отдался звучный голос.

— И слушать я вас не хочу, — заявил Юрась. — Голоса у вас дьявольские.

Жаба уже вернул себе спокойствие.

— Брешешь, раб. У начальных людей дьявольского го­лоса быть не может. Даже когда Ирод говорил в синедрионе — и то народ восклицал: «Се глас Бога, а не человека».

Левона Конавку подвели к дыбе и заломили руки назад. Дыба заскрипела и начала приближаться к рыба­ку... «Как стрела подъёмного крана», — сказали бы вы... «Как дыба», — сказали бы они.

Левон бегал глазами, в которых всё ещё виден был, наверное, забытый, забиячливый азарт. Забытый пото­му, что рот искривился.

— Да что там, хлопцы, — сказал Конавка. — Я что... Пожалуй, и согласен.

— И я.

— И я.

— Это... и я.

— А почему бы и не я?

— Достоинство мне не позволяет на хамской той дыбе... И я...

Голоса звучали и звучали. И вместе с ними поселя­лось в сердце презрение.

— Вот и хорошо, дети мои, — обрадовался домини­канец. — Благословляю вас.

— Я не согласен, — возразил вдруг Братчик.

Он презирал сейчас это быдло аж до последнего. Скотина, паршивые свиньи, животные, червяки.

— Знаю я: не ешь вишни с попами — камешками забросают. Знаю, как связываться с псами Господа Бога. Я, когда пройдёт во мне надобность, исчезать не соби­раюсь. Бродяга я, вот и всё.

— Сожалею, — произнёс Босяцкий. — Палач, воз­действуй на него милосердным убеждением.

Драться не имело смысла. Как на эшафоте. Потом будут говорить, что робел, что кусался, как крыса.

Палач и трое подручных схватили Братчика, сорвали с него одежду (корд отняли раньше) и привязали к кобыле.

— Какой я после этого апостол? — плюнул шко­ляр. — Видел кто-нибудь из вас задницу святого Павла?

— По упрямству и твёрдости тебе Христом быть, — стыдил Лотр. — А ты вместо того вот-вот с хлёстанной задницей будешь. Или превращайся в Бога, или порка до полусмерти.

— Не хочу быть Богом, — сквозь зубы процедил Братчик.

Он видел злобные и перепуганные лица судей, видел, что даже сообщники смотрят на него неодобрительно, но ему были в высшей степени присущи то упрямство и та твёрдость, которые достойны настоящего человека.

— Вот осёл! Вот онагр! — нервничал Болванович.

Молчание.

— Братец, — с достоинством обратился Богдан. — Я горжусь тобой. Это нам, белорусам, всегда вредило, а мы всё равно... Головы нам за это, выгодное другим, пробивали. Так неужели один раз за себя не можешь поступиться. Достоинство ведь потеряешь. Кобыла всё равно, что голая земля.

— Знать я вас не хочу, — прорычал Юрась. — Знать я этой земли не желаю... Человек я... Не хочу быть Богом.

Босяцкий набожно взвёл глаза вверх:

— Смотри, чтобы судья не отдал тебя... сам знаешь кому, а... сам знаешь кто... не вверг тебя в темницу... «Сказываю тебе: не выйдешь оттуда, пока не отдашь и последней полушки». — И совсем другим, деловым тоном добавил: — Евангелие от Луки, том двенадцатый, главы пятьдесят восемь, пятьдесят девять...

— Гортань их — открытый гроб, — как подшибленную, опустил голову школяр.

Все, даже пророки, хотят жить. И потому, когда по­явилась надежда на жизнь, захотели жить даже сильные.

— Брось, — продолжил Роскош.

— И зачем так мучить людей? — вымолвил Раввуни. — Они ведь из кожи лезут. Ты ведь умный человек, в школе учился.

— Увещатель — увещай, — высказался Комар. — Нет, погоди. Молитва.

Палач со свистом вертел бич. Перед глазами Братчика вдруг закачались маски, клещи, станки, испанские сапоги, тиски. И из этого шабаша долетел размеренный голос. Кардинал читал, сложив ладони:

- Апостола нашего Павла к римлянам послание... «Будьте в мире со всеми людьми... Не мстите за себя... но дайте место гневу Божию. Ибо написано: «Мне отмще­ние, Я воздам, говорит Господь». Итак, если враг твой го­лоден, накорми его; если жаждет, напои его: ибо, делая сие, ты соберёшь ему на голову горящие уголья...».

Горящие уголья полыхали в жаровне. И постепен­но становились алыми в них щипцы. Ожидая всего этого, Братчик готовился ухватить зубами кожу, обтягивающую кобылу. Он смотрел на маски, плети и прочее и внутрен­не весь сжимался....

Они не знали, что он может стерпеть. Не знали, как может владеть собой человеческое существо... Они ниче­го не понимали, эти животные... А он уж столько стер­пел, столько... А, да что там!

Размеренно жундел голос Лотра. Откуда-то долете­ло свежее дуновение.

— Слушай, — шепнул Юстин, — брось пороть чепу­ху. Ты — мужчина. Но ведь после тебя — возьмутся за них.

Юрась не ответил. Почувствовав дуновение, он под­нял глаза и увидел в окне, нарочно пробитом для пыточ­ной, прозрачно-синее небо и в нём звезду. То белая, то си­няя, то радужная — она горела в глубине неба. Далёкая. Недостижимая для всех. Божий фонарь, как говорили эти лемуры, которые сейчас во имя Бога... Что им поль­зы в Божьих фонарях? Вот будут истязать и их. Зачем?

Жалость за них, смешанная с состраданием к себе, овладела им. Зачем? Кто узнает, что тут произошло? Кто узнает, каковы были его, Братчика, последние мысли? По­дохнет. Сгинет. Пойдёт в яму. И своеобразные мысли вместе с ним. Зачем это всё, если всё равно безвозвратно заброшен в жизнь, в ледяное уединение, умирать будешь среди этих людей? Среди них, а не среди других. Это лишь говорят, что «родился», что «пришёл не в свой век». Куда пришёл — там и останешься. А если бы перенёсся в иной — и там дру­гое, и там будешь чужой... Надо быть, как они, как все они, раз уж попал в такую кулагу. Тогда не будет нестерпимого духовного, тогда не будет физического страдания.

Сдаваясь, он поник, забыл обо всём, что думал.

И одновременно у него сам собою поджался голый зад. Как у раба.

— Эй, палач, — внезапно сказал Братчик крайне «обыкновенным» голосом. — Что-то мне тут лежать опротивело. Ноги, понимаешь, отекли. Руки, понимаешь, перетянули, холеры. Ну, чего там из-за мелочей, из-за глупости. Ладно. Апостол так апостол.

— Христом будешь, — уточнил Комар.

— Нет. Апостолом. Ответственности меньше.

— Христом, — с угрозой повторил Лотр.

— Да я ведь недоучка!

— А он, плотник, думаешь, что университет в Саламанке окончил? — улыбнулся доминиканец.

— Да я ведь человек! — торговался школяр.

— А он? Ты помнишь, как у Луки Христова родословная заканчивается?.. «Еносов, Сифов, Адамов, Божий». И ты от Адама, и ты от Бога. Семьдесят шесть поколений между Христом и Богом. А уже почти тысяча пятьсот лет с Голгофы минуло. Значит, с того времени ещё... сколько поколений прошли. Значит, ты благороднее и род у тебя древнее. Понял?

Этот отец будущих иезуитов, этот друг Лойолы плёл свою казуистику даже без улыбки, точно, как паук. Он и святотатствовал с ощущением, что это необходимо делу. И это была глупость, но страшная глупость, так как она имела подобие правды и логики. Ужасная машина воинствующей церкви, всех воинствующих церквей и ор­денов, сколько их было и есть, стояла за этим неспешным плетением.

— Понял, — сдавленным голосом ответил Брат­чик. — Отвязывайте, что ли.

— Ну вот, — примиренчески произнёс Лотр. — Так-то лучше. Правда и талант — это оружие слабых. Поэтому они его и требуют. Да ещё и с глупой стойкостью.

Отвязанный Братчик плюнул.