Владимир Короткевич – Христос приземлился в Городне (Евангелие от Иуды) (страница 32)

— Этого «сброда»... не менее семи сотен.

Все умолкли. Большая белая собака, которую при­вёл Жаба, понюхала, подойдя, стрелу, поджала хвост и, стараясь не стучать когтями, зашилась в угол.

Как раз в этот момент страшный удар потряс зда­ние. Посыпалась с потолка пыль.

Это был тот самый взрыв в главных вратах, разнес­ший вдребезги решётку и заслон.

Теперь только считанные минуты решали вопрос. Считанные минуты отделяли этих людей от мгновения, когда замок падёт.

Врата пылали вовсю. Кое-где уже обвалилась чешуя и, раскалённая, сияла на плитах, которыми был замoщён низ туннеля. Уже рубились на зубцах, и стена всё больше расцветала огнями факелов. Смельчаки уже грохотали по крышам дворца, а Марко и Тихон Вус в сопровождений двух с факелами (была луна, на самом её сходе, и драться было почти невозможно, ибо можно было убит своих) продирались по забралу к Зофее, чтобы расчис­тить путь друзьям, когда врата упадут.

Нападающих было так много, что серьёзного отпора они, пожалуй, и не видели. Когда последние защитники этой части стены горохом посыпались с неё — толпа, и на стенах, и на площади, подняла галдёж и триумфальный крик.

— Христа! Христа освободим!

Рык был таким, что он долетел даже до судного зала.

— Что делать? — шёпотом спросил Лотр.

Он смотрел на сообщников и понимал, что, кроме Бо­сяцкого, задумавшегося о чем-то, надеяться тут не на кого.

— Что делать, друг Лотр? — медвежьи глазки Болвановича бегали.

Раввуни смотрел на них с иронией.

— Друг, — очень тихо молвил он, — хавер. Такой не хавер, а хазер. Хазер Лотр. И это, скажем прямо, совсем не хавейрим, а хазейрим.

Судьи молчали.

— Что ж делать? — тихо подал голос Комар. — Го­споди Боже, что делать?!

— ....и сбивать груши, — со злорадством шепнул иудей непристойную пословицу. — Ничего, Юрась, нас убьют, но им тоже будет...

Тишина. Только неожиданно улыбнулся Босяцкий. Хотел сказать что-то, но успел только бросить:

— Тихо, господа. Нас в Саламанке учили думать... Ага, вот что...

И тут завопил, внезапно догадавшись, Жаба.

— Боже мой, Господи! — галдежом запричитал он. — Беда будет! Как говорил Исайя: «Оголит Господь темя дочерей Сиона и обнажит Господь срамоту их».

Жёлтое, лисье лицо иезуита искривилось почти приятной улыбкой. Умной и смелой до святотатства.

— Делать ему больше нечего, — ненарушимо про­изнёс Босяцкий. — А что, собственно, кричать?..

Показал белые острые зубы и сквозь них бросил в тишину:

— Они требуют Христа — дайте им Христа.

— Да нету ведь его в наличии! — загорланил Комар. — Нету Христа!

— Правы. Христа нет.

— Так...

— А вам обязательно, чтобы был настоящий?

— Ну, как...

— А эти? — и один из основателей будущего ордена спокойно показал на бродяг.

— Э-эти?! — возмутился Лотр.

— Эти, — спокойно повторил капеллан. — Не хуже других. Скажем, нам валять дурака, с Фомки колпак снимать, не хочется. Вполне естественно сделать из этих ерети­ков союзников и ими укротить быдло. Конечно, придётся простить быдло и простить еретиков. Первых — потому, что они совершали угодное Богу дело. Других — потому, что эти мошенники, они ведь — апостолы.

Все молчали ошеломлённо.

Босяцкий говорил дальше:

— Вы посчитали их появление несчастьем? Наобо­рот, сие свидетельствует о промысле Божьем...

Он обвёл умными холодными глазами друзей. У всех членов синедриона были не то чтобы тонзуры, а прямо-таки довольно большие плеши, и мних усмехнулся:

— ...о том, что без Его воли и волос не упадёт с на­шей головы.

Сцепил узкие нервные пальцы:

— В стране тяжело, неспокойно. Если бы не было этого «пришествия» — его стоило бы выдумать. Только наша леность помешала нам в этом.

— Но как? — всё ещё ужасался такому делу Лотр.

— Dixi et animam meam salvavi, — улыбнулся до­миниканец.

Его поняли правильно, хоть и не в том смысле, кото­рый имел в виду автор пословицы.

— Т-так, — сказал Лотр. — Ну, бродяги, хотите быть апостолами?

— Нет, — хором прозвучал ответ.

Все удивились.

— Т-то бишь, как это? — спросил Комар.

— А так, — ответил Юрась. — Мошенники мы, жу­лики, это правда. Можем даже сорочку с забора стащить, но апостолами быть не хотим. Знаем мы, что такое означает — связаться со слугами Христовыми.

— Вот именно, — зазвучали голоса. — Да... Смер­тью карайте, а апостолами быть не хотим...

— А вот это мы сейчас посмотрим, — ощетинив­шись, намекнул Лотр. — Палач!

Человек в огнистом капюшоне подошёл к схва­ченным.

— Ведите их.

Стража двинулась к лицедеям и повела их к страш­ной двери в задней стене.

...Врата пылали, и теперь их можно было бы легко выбить самым простым ударом бревна, но пол туннеля был густо и толсто, дюйма на четыре, засыпан угольями. А дерущиеся на стенах всё ещё не могли сломать хоро­шо вооружённого врага, закованного в латы, и пробиться к вратам с внутренней стороны.

Уголья пылали, пламенея синими огнями.

...Такие же уголья пылали и в пыточной. Жаровня с ними стояла прямо перед лицами у бродяг. По сводам скакали тени. Красный кирпич казался кровавым. Чёр­ной полосой перечёркивало зарево бревно дыбы с тём­ными ременными петлями. Маски, висевшие на стенах, казались от скачков огня живыми. И, как ожившая ма­ска, стоял перед бродягами палач. Он откинул капюшон и остался в личине из багряного шёлка.

На стенах, словно залитых кровью, висели кроме масок воронки, щипцы, тиски для ломанья рёбер. Стоя­ли возле стен ненавистные, непонятной формы и предна­значения станки.

Братчик с недоразумением обводил всё это глазами. Тут работали тоже человеческая фантазия и умение, ра­ботал человеческий мозг — и от всего этого можно было быстро и навсегда избавиться веры в человека и в его бу­дущее, в его предназначение и в то, что из этого животно­го когда-нибудь что-нибудь получится.

Он не подумал о том, что само существование тако­го свидетельствует о том, что есть, пускай себе и редко, другие люди, ради которых это всё существовало. Тут невозможно было думать об этом. Тут была преисподняя, тем более противная, что создали её люди, а не дьяволы.

Железные, с иглами, шлемы... Испанские сапоги... Прочее, неизвестное.

...Современный человек, незнакомый с застенкам гестапо, асфалии и других подобных учреждений, cpавнил бы всё это с кабинетом зубного врача и тем противным чувством, той дрожью, которую вызывала вся эта утварь в детстве... Но эти, по разным причинам, не знали кабинета дантиста и поэтому сравнивали всё это с тем, чем оно и было, с пыточной.

Нельзя было поверить, что такое может быть между людьми.

...Братчик закрыл глаза и с силой ущипнул себя.

— Ты что, мазохист? — спросил палач.

Этот голос вернул Юрася в сознание.