Владимир Корн – Его величество (страница 19)

— Сарр Клименсе, — голос Александра отвлек из печальных мыслей, — клянусь, я не хотел его топить, так получилось! Когда перелазил на линкор, рукоять зацепилась за какую-то веревку. Я потом весь борт в том месте осмотрел: вдруг, думаю, он за что-нибудь зацепился. Да куда там! — сар Штроукк огорченно вздохнул.

Мне хотелось успокоить его шуткой, но не получилось.

— Александр, на флоте веревок нет. Вероятно, вам попалась единственная, которую забыли оставить на берегу. То есть, вы невиноваты.

— Ну вот, еще и это! — отреагировал он.

— О чем идет речь? — Мигхеля заинтересовали оправдания Александра.

— О пистолете.

— Что, настолько был ценным?

— Работы самого мастера Гридля! — фамилию оружейника сар Штроукк произнес едва ли не с придыханием.

— Серьезная потеря! — кивнул навигатор. И съязвил. — Наверняка вы предпочли бы вместо этого остаться без головы? Нет? Тогда упокойтесь. Сарр Клименсе ясно дал понять, что претензий к вам не имеет. Кроме того, среди трофеев может найтись нечто, способное достойно пистолет заменить. Сарр Клименсе точно заслужил право выбора первым.

Я отмахнулся. Мысли были заняты тем, что эскадра возвращается для ремонта в Клаундстон. А значит, встреча с Аннетой состоится куда раньше, чем могла бы. И это радовало не меньше, что повезло остаться в живых.

— Дергает, — погладив забинтованную руку, жалобно сказал Мигхель. — Пойдемте в кают-компанию, по времени должны накрыть. Матросам ром уже выдают, и нам не помешало бы выпить. Мне покрепче, чтобы унять боль. Вам, Александр, настоятельно рекомендую влить в себя не меньше бутылки вина. Отличное средство, чтобы восполнить пролитую кровь. А вам, сарр Клименсе, остается только позавидовать: вы словно заговоренный! Где я вас только во время штурма линкора не видел, а отделались пустячной царапиной на щеке. Особенную молитву Пятиликому знаете? Или ладанка помогла?

Что дало еще один повод для грустных мыслей. Медный медальон на груди я носил как напоминание тому, что однажды дал себе слово никого больше не убивать.

Стол в кают-компании действительно оказался накрыт. Сервировка наверняка имела происхождение из капитанского шкафа, где хранилась посуда для особо торжественных приемов, красивая, изящная, из высшего сорта фарфора. Ломился он и от закусок, а также бутылок разнообразных форм. Здесь, во главе с адмиралом Драувистом, собрались все уцелевшие при абордаже офицеры «Гладстуара», за исключение тех, кто нес вахту. Не сказать, чтобы атмосфера за столом представляла собой праздничную, но угнетенной точно назвать ее было нельзя. Наше появление не прошло незамеченным.

— Проходите и устраивайтесь поудобней! — опираясь на костыль, Коден гостеприимно обвел рукой стол. — Сарр Клименсе, мы только что о вас вспоминали. И сошлись в том, что ваше появление на борту «Гладстуара» пришлось весьма кстати. Как вы думаете, господа офицеры, — обратился он к присутствующим, — достоин наш гость носить мундир лейтенанта флота Ландаргии? Господин адмирал, просим передать наше ходатайство в департамент военно-морского флота, — продолжал гнуть свое Коден, когда его дружно поддержали.

— Быть посему! — кивнул Драувист.

Он выглядел настолько уставшим, что не приходилось сомневаться: единственное его желание — добраться до постели как можно скорей.

— Остается только надеяться, что его величество званием мичмана не отделается, — пробурчал сосед по стульям навигатор Мигхель, успевший влить в себя за время короткого спича Кодена не меньше половины бокала рома.

«Небось еще и орден на грудь повесят! А заодно накропают в газетах статью, — мысли текли в привычном русле цинизма. — Война — самое подходящее время вспомнить о патриотизме. И если такой человек как я, чье имя известно во многом благодаря скандалам, а тем зачастую предшествовали некрологи, борется с врагами короны на щадя живота своего, то добропорядочным гражданам стоило бы призадуматься: возможно, патриотизм, — не такое и не бранное слово? Во всяком случае, я бы раздул историю именно так».

— А что думает сам Клименсе? — Коден все не мог успокоиться.

Лгать не пришлось.

— Для меня это будет честью.

Клаундстон продолжал жить привычками мирной жизни. Где-то там, на севере, вовсю гремели бои, но, если не читать газет и не прислушиваться к разговорам, прогуливаясь по городу ни за что не догадаешься, что в Ландаргию пришла война. Пройдет какое-то время, и цены взлетят вверх, люди будут выглядеть злее, на улицах заметно поубавится молодых здоровых мужчин, их заменят выпрашивающие милостыню калеки, а на женщинах все чаще начнут попадаться черного цвета платки. Всегда так было, и что могло измениться на этот раз?

Я глазел в окно, мое молчание затягивалось, и за спиной начали перешептываться. Там собрались журналисты практически от всех газет Клаундстона. Пора было начинать.

— Итак, господа, приступим. Сейчас вы получите строгие инструкции, что можно печатать, а чего быть не должно. Заранее предупреждая вопросы, которые наверняка возникнут: полномочий у меня достаточно, а кары будут в соответствии с законами военного времени.

— А как же свобода прессы⁈

— Также, как и: «честный журналист продается только один раз». Либо она свободная, либо не продается.

Вопрос задал тип в помятом костюме, и с таким же лицом. Основатель, владелец и главный редактор популярного в городе бульварного листка. Тоннингер предоставил мне достаточно полную информацию о каждом издательстве, а потому я знал о нем много. Этот человек не единожды бывал бит разгневанными героями его очерков, но, тем не менее, процветал. Посредством принадлежащей ему газеты нечистоплотные личности сводили счеты, пускали компрометирующие слухи, и занимались другими подобного рода делами, а потому он мог бы и промолчать.

— Теперь о главном. Во всем, что касается освещения войны, информация должна быть мало того, что взята из надежных источников, так еще и перепроверена. Другими словами — о тиражировании слухов не может быть и речи. Народ заслуживает того, чтобы знать правду, какой бы горькой она ни была. Но в тоже время в своих публикациях вы не должны допускать никакого упадничества. Вам объяснить, что настроение общества — дело государственной важности, а чье-то частное мнение — не более чем оно? Оставим их для разговоров в гостиных и подворотнях.

— Цензура? — весело спросил усатый господин в светлом костюме и с небрежно повязанным ярким платком вместо галстука.

С ним я знаком был давно. Именно через его газету несколько месяцев назад давался анонс, что приму участие в местном турнире фехтовальщиков. Не знаю, где он нашел художника, но на афишах я нравился себе настолько, что готов был сохранить целых несколько экземпляров. Шрамов на лице нет, нос не настолько длинный, и взгляд хорош. Он словно говорит — съесть человеческую печень сырой, или все-таки слегка поджарить? Именно так всегда и хотел выглядеть.

— Разве правда нуждается в цензуре? — обтекаемый ответ, и оставалось надеяться, что эти мастера словесности его оценили. — Все, теперь можно приниматься за то, для чего мы, собственно, и собрались.

По возвращению эскадры в Клаундстон меня одолели просьбами дать интервью. Гражданский человек, а потому не связан никакими обязательствами, и непосредственный участник событий. Тогда-то и пришла мысль собрать всех вместе под его предлогом. Когда зашуршали блокноты, и посыпался град вопросов, мне пришлось пережить все заново. Гибель людей, вызывающих только симпатию. Свое почти отчаяние, когда казалось, что, штурмуя нимберлангский линкор, мы затеяли безнадежное дело и теперь все погибнем. В связи с ним страх, что больше никогда не увижу Аннету. И очередную попытку ответить на вопрос: как бы я поступил на месте Глассена? С капитана «Гладстуара» я и начал.

При условии, что неотложных дел нет, в затянувшейся непогоде имеется свое очарование. Можно отклонить все приглашения, растопить в уютной гостиной камин, любоваться языками пламени, неторопливо дегустировать понравившийся сорт бренди и разговаривать с любимой женщиной. Окутанной таинственным полумраком, поскольку огонь — единственный источник освещения, а на дворе ночь.

— Что ты будешь со всеми ими делать? Носить по очереди?

Смуглая от рождения кожа Аннеты выглядела еще темнее, но тем ярче блестели ее глаза. Бездонные словно омут, цвета спелого-спелого каштана, обрамленные длинными пушистыми ресницами, я всегда старался не смотреть в них слишком долго, чтобы не потерять связь с реальностью. И не думать о том, какую красоту линий пытается скрыть ее одежда. Иначе сложно сосредоточиться на самых простых вещах.

— Что буду делать со шпагами? — заглядевшись на Аннету, ответить сразу не получилось. — Не надену ни одну.

— Ожидаешь подвоха?

— Ядовитого шипа в рукояти? Нет.

— Тогда почему?

— Аннета, мужчинам в нашем роду украшений носить не принято, но ты же видела, что они собой представляют?

Новость о том, что вместе с «Гладстуаром» на дно ушла моя шпага, среди знакомых распространилась быстро. И кое-кто из них счел своим долгом возместить потерю. Сталь у нескольких из почти дюжины шпаг была чудо как хороша, но на какой ляд эти дарители устроили конкурс на самую богатую отделку эфесов⁈ А ножны⁈ Прежде всего, шпага — это оружие, а не способ подчеркнуть статус. Тот у меня один — мое имя, и его достаточно.